Создание Филеба обычно относят к 50–60 годам IV века. Считается, что он был написан после Софиста и Парменида и либо перед Тимеем, либо вскоре после него (правда, есть и другая точка зрения, относящая Тимей к гораздо более раннему времени, чуть ли не к диалогам среднего периода — в этом случае два «самых пифагорейских» платоновских диалога оказываются сильно отстоящими друг от друга по времени). Впрочем, в этой статье меня будет интересовать не столько отношение Филеба к Тимею, сколько связь этого диалога с Парменидом и Софистом и с разрабатываемой в них проблематикой единого и многого, а также с вопросом об отношении идей друг к другу и к причастным им чувственно воспринимаемым вещам.
Напомню, что диалог Филеб посвящен выяснению того, что такое благо. Его участниками являются молодые люди Филеб и Протарх, утверждающие, что благо есть удовольствие, и Сократ, защищающий противоположную точку зрения, согласно которой к благу относится все, что связано с умом, рассудительностью и разумением. Разговор начинается с попытки Сократа доказать своим собеседникам, что удовольствие, о котором они говорят, разнообразно; что его может испытывать и «рассудительный человек в силу самой рассудительности», и «безумец, полный безрассудных мнений и надежд» (12с). Выходит, удовольствия бывают как благими, так и дурными, следовательно, удовольствие не тождественно благу. Однако собеседник Сократа Протарх не спешит согласиться с этим выводом. Он никак не может взять в толк, как может удовольствие, оставаясь самим собой, то есть чем-то единым, быть в то же время разнообразным и даже противоположным внутри самого себя. Чтобы прояснить этот вопрос, Сократ предлагает обратиться к рассуждению, которое, по его словам, «доставляет людям много хлопот — и по доброй воле, и невольно». Это рассуждение о едином и многом, согласно которому «многое есть единое, а единое — многое».
14c Τον νυνδή παραπεσόντα λέγω, φύσει πως πεφυκότα θαυμαστόν, έν γάρ δή τά πολλά είναι καί τό έν πολλά θαυμαστόν λεχθέν, καί ρμδιον άμφισβητησαι τω τούτων όποτερονοΰν τιθεμένω.
Я говорю о том странном по природе своей рассуждении, на которое мы только что натолкнулись. Ведь странно же говорить, что многое есть единое и единое есть многое, и легко оспорить того, кто допускает одно из этих положений[81].
Выслушав предложение Сократа, Протарх спрашивает:
14c-d Αρ’ ούν λέγεις δταν τις έμέ φή Πρώταρχον ένα γεγονότα φύσει πολλούς είναι πάλιν τούς έμέ καί έναντίους άλλήλοις, μέγαν καί σμικρόν τιθέμενος καί βαρύν καί κοΰφον τον αύτόν καί άλλα μυρία;
Не тот ли случай ты имеешь в виду, когда кто-либо утверждает, будто я, Протарх, единый по природе, в то же время представляю собой множество противоположных друг другу Про-тархов, и считает, таким образом, одного и того же Протарха большим и маленьким, тяжелым и легким и так далее без числа?
Сократ, однако, характеризует такую формулировку проблемы как избитую и пошлую (δεδημευμένα). По его словам, все давно согласились считать подобные рассуждения забавой, ребячеством, не достойным серьезного отношения, и стараются обходить подобные софизмы стороной, поскольку они препятствуют другим, более важным рассуждениям:
14d Σύ μέν, ώ Πρώταρχε, εϊρηκας τά δεδημευμένα των θαυμαστών περί τό έν καί πολλά, συγκεχωρημένα δέ ώς έπος ειπεΐν ύπό πάντων ήδη μή δεΐν των τοιούτων άπτεσθαι, παιδαριώδη καί ρςιδια καί σφόδρα τοΐς λόγοις εμπόδια ύπολαμβανόντων γίγνεσθαι
81
Здесь и далее перевод Н.В. Самсонова в книге: Платон,