Может быть так, что вещь — это только общее имя, охватывающее собой некое неупорядоченное множество актов бытия? Например, «кошка» есть просто сумма ушастости, белизны, четвероногости, хвостатости и т. д.? Но в таком случае вещь не была бы чем-то действительно единым. Перед нами оказалось бы множество вещей, каждая из которых, взятая в ее бытии, тоже оказалась бы множеством и так до бесконечности. Выходит, вещь каким-то странным образом должна быть одновременно и одним, и многим. Как если бы в одном именующем ее слове сказывался одновременно весь мир ее возможного существования: εν γάρ δή τά πολλά είναι[88]. Итак, утверждение, что единое есть многое, а многое — единое, представляет собой не выдумку софистов, не уловку в споре, но философскую проблему, апорию, появляющуюся при попытке рассмотреть вещь в ес бытии. Такое же непосредственное отношение к проблеме бытия имеет и другое рассуждение о едином и многом: вещь, поскольку она имеет части, также является одновременно и единым, и многим, причем, даже бесконечно многим. В этом рассуждении легко угадывается одна из апорий Зенона, доказывающая, что многое не существует, и что существовать может только единое. Однако несмотря на исходное онтологическое содержание этих рассуждений, Платон убежден, что они давно стали ребяческой забавой, и что проблему единого и многого нужно формулировать иначе. На удивленный вопрос Протарха, каким образом? Сократ отвечает:
15a Όπόταν, ώ παΐ, τό έν μή των γιγνομένων τε και άπολλυμένων τις τιθήται, καθάπερ άρτίως ήμεΐς εϊπομεν. ένταυθοΐ μέν γάρ και τό τοιοΰτον έν, δπερ εϊπομεν νυνδή, συγκεχώρηται τό μή δεΐν έλεγχειν όταν δέ τις ένα άνθρωπον έπιχειρη τίθεσθαι και βουν ένα και τό καλόν έν και τό άγαθόν έν, περί τούτων των ένάδων και των τοιούτων ή πολλή σπουδή μετά διαιρέσεως άμφισβήτησις γίγνεται.
Друг мой, я имею в виду нс тот случай, когда кто-либо полагает единство возникающего и гибнущего, как мы только что говорили. Ведь такого рода единство, как мы сказали, не нуждается, по общему признанию, в опровержении; но если кто-нибудь пытается допустить единого человека, единого быка, единое прекрасное и единое благо, то по поводу разделения таких и им подобных единств возникают большие споры и сомнения.
Платон считает прежнюю апорию единого и многого ребячеством, поскольку находит выход из нее, вводя деление на сферу становления и бытия, на чувственно воспринимаемые вещи и идеи. При этом в качестве главного отличия между теми и другими он выдвигает то, что идеи всегда остаются равными самим себе («самотождественными»), тогда как находящиеся в становлении вещи бывают то красивыми, то некрасивыми, то равными, то неравными и т. д. Поэтому если любая идея есть, в строгом смысле слова, нечто одно, то чувственная вещь представляет собой только призрачное единство и, по существу, является множеством в силу причастности сразу нескольким идеям[89]. Иными словами, Платон утверждает, что высказывание вроде: А есть В — это неправильное, невозможное высказывание. Нельзя сказать, что кошка в своем бытии приравнивается к белизне, пушистости и хвостатости; что бытие кошки состоит в том, чтобы бегать, спать, охотиться и прятаться. Нет: в этом состоит ее становление. Кошка становится белой, пушистой, четвероногой и хвостатой. Бытие же ее заключается в том, что она — кошка и ничто больше. Поэтому глагол-связка «есть» может, по Платону, соединять только два одинаковых члена высказывания: А есть А. В случае же, когда у нас имеются А и В, между ними должно стоять слово «становиться»: А становится В. Более подробно об этом Платон рассуждает в первой части Парменида, когда Сократ, возражая Зенону, доказывающему, что одна и та же вещь не может быть одновременно подобной и неподобной, равной и неравной, говорит:
88
Ахутин А.В., Античные начала философии (СПб.: Наука, 2007), с. 522: «…в неделимой тождественности самому себе вместе со всем миром своего возможного существования, как его начало и конец».
89
В