Исследования по истории платонизма [ΠΛΑΤΩΝΙΚΑ ΖΗΤΗΜΑΤΑ]

Окончание I книги после речи Фрасимаха лишено интересных аргументов со стороны собеседника Сократа. Да и предшествующая длинная речь лишь иначе артикулирует главный тезис. Фрасимаху нечего добавить к своему главному тезису, он пытается выйти из разговора всякий раз, как только убеждается, что тезис встречает сопротивление. Это не значит, что тезис бессилен, напротив, в нем нет ничего, кроме чистого насилия, с этим связана трудность его логического развития. Фрасимах недоумевает: «Как же тебя убедить?.. Не впихнуть же мои взгляды в твою душу!» (345b). Такое убеждение граничит с насилием. Но в этом-то и суть тезиса. Не имея возможности прибегнуть к насилию в дружеской беседе, Фрасимах лишен способа отстоять свой тезис. В итоге он вынужден повторять сказанное. Но, несмотря на внешний триумф Сократа, спор с Фрасимахом заканчивается ничьей, ведь, если не давать слова силе, политическая дискуссия редуцируется до упражнения в логике[164]. Итоговая ничья утверждает равновесие власти-начала и искусства-знания-техники. Власть предполагает искусность в удержании власти, а подлинное искусство — полное владение своей областью. Фрасимах понимает власть как дело правителя, Сократ — как дело знания. В основу политической логики Каллиполиса будут положены оба понимания власти.

Штраус видит в позиции Фрасимаха «легальный позитивизм» (Аннас: «конвенционализм»)[165], заключающийся в отождествлении справедливого и легального. Справедливость и закон существуют лишь для подданных, правители же вольны обходиться без закона и справедливости, они — «суверенны»[166]. Интерес Фрасимаха не в утверждении «правового порядка», а в демонстрации того, что любое определение справедливости через законы подчиняется произволу правителя. Фрасимах не представляет позицию тирана в диалоге (как считает Штраус), а выводит его на сцену: тиранический пафос Фрасимаха (в отличие от пафоса Калликла) не подлинный, реактивный, определяется ситуацией. Фрасимах взбешен лицемерием: он упрекает Сократа в использовании иронии, понимаемой политически: ирония характерна для доминантной позиции, обеспечивающей возможность «увернуться от любого ответа», но скрывающейся под маской «простачка»[167]. Сходный упрек Фрасимах чуть ниже косвенно адресует Афинам: «имперский» полис практикует несправедливость под маской справедливости (351b). Это важный пункт для самого Платона, поэтому нельзя считать, что автор рисует этого персонажа одной черной краской[168]. Поправка «для сильнейшего», которую Фрасимах делает к тезису «справедливость — полезное», отнюдь не сулит личную выгоду этому политику. Нигде не сказано, что «сильнейший» — это он сам. Фрасимах раскрывает чужие карты (в этом его отличие от Калликла): он выводит на свет «сильнейшего», таившегося в невинности первоначального тезиса о справедливости. Согласно Калликлу законы служат слабым, но согласно Фрасимаху законы служат сильному.

Штраус следующим образом распределяет политические позиции между собеседниками Сократа по I книге согласно типам политических режимов: Фрасимах — тирания, Полемарх — демократия, Кефал — олигархия. Однако Фрасимах эксплицитно говорит, что его тезис относится как к тирании, так и к демократии. Полемарх, хотя и пострадал от Тридцати тиранов, но его позицию в диалоге нельзя трактовать «от противного» как демократическую: он не гражданин этого полиса. Отнесение слов благочестивого Кефал а к олигархической идеологии проблематично: он богат, но, будучи метеком, он не причастен к афинской политической жизни; скорее Кефал представляет аполитичность «голой жизни», которая обладает лишь экономической ценностью, но полностью зависима от (божественной) трансценденции политической власти. Как Кефал уклоняется от беседы с Сократом, так и Сократ обходит в дальнейшем молчанием тему экономической жизни. Но сама мысль о том, что собеседники представляют три разных взгляда на политику и проблему справедливости, плодотворна[169]. Политическое мышление Платона не было ограничено софистической логикой «режимов». Предполагая «основать полис», он размышляет о «политическом без полиса» (это термин современных исследователей античного политического бытия, критикующих «афиноцентризм»). В I книге автор производит предварительный смотр существующих общеэллинских вариантов понимания политического. Кефал представляет религиозный тип, Полемарх — поэтический или евномический, Фрасимах — «фукидидовский», в духе «реальной политики». Можно указать на сходство между аргументацией афинян в оправдание своего права сильнейшего в споре с мелосцами и высказываниями Фрасимаха[170]. Эти три общеэллинские логики представляют три позиции, возникающие при сочетании геометрической и эротической необходимости, на взаимодействии которых строится Государство. Логика Кефала — абсолютная власть (арифметического или экономического) расчета над желаниями. Это ноль по шкале интенсивности человеческого бытия: ничто не должно искажать божественной данности. Логика Фрасимаха прямо противоположна — реальна лишь маниакальная борьба за власть между людьми. Промежуточный максимум — логика Полемарха, в которой человеческое желание уже искажает холодную арифметику божественного расчета, превращает тождество в пропорцию, но все еще с готовностью подчиняется благому внешнему режиму. Это «геометрическая» логика, в нечувствительности к которой Сократ упрекает Калликла в диалоге Горгий (508а). Калликл, как и Фрасимах, не подчиняется этой логике, он всегда стремится к нарушению заданных порядков, к экспансивному и безразличному «обладанию большим» (πλεονεξία, этот термин приобретает ключевую роль в постановке проблемы справедливости во II книге). Для решения проблемы Полемарха вполне достаточно очерка Каллиполиса в пределах II–IV книг[171], но проблема Фрасимаха решается только в «сверхплановых» центральных книгах Государства.

164

Annas, op. cit., p. 56: невозможно согласиться с абстрактной аргументацией Сократа.

165

Аннас вынуждена полагать, что Фрасимах последовательно представляет сразу два взгляда на справедливость: ^справедливость есть подчинение локальным законам («конвенционализм»); 2) справедливость нежелательна, ведь несправедливость — благо («имморализм», «ницшеанство»). В репрезентантной логике данного комментатора эти два взгляда плохо совместимы, поскольку в первом случае справедливость условна и лишена объективной значимости, присущей ей во втором (Annas, op. cit., p. 35–36). Но эти две позиции соответствуют двум интерпретациям одной и той же справедливости-нормы — в одном случае для властителя, в другом — для подданных.

166

Strauss, op. cit., p. 76.

167

Ср. критику сократической иронии в: Делез Ж., «Платон и симулякр», Логика смысла (М., 1998).

168

Ср. Annas, op. cit., p. 35: «Платон хочет, чтобы мы ненавидели и презирали Фрасимаха». Но впоследствии Сократ уверяет, что «подружился» с Фрасимахом.

169

По мнению Блонделл, Кефал представляет «традицию», Полемарх — наследник этой традиции, а Фрасимах ее разрушитель (Blondell R., The Play of Character in Plato’s Dialogues [Cambridge, 2002], p. 189). Аннас считает, что Кефал и Полемарх представляют традиционный моральный взгляд на справедливость (в разной степени артикулированный), а Фрасимах — имморализм в духе Калликла и Ницше. Поэтому у платоновской этической «революции» в Государстве две цели: показать, что (1) объективные моральные нормы существуют, но (2) принятые нормы следует пересмотреть.

170

Фукидид, История V 84-113. Это единственный прозаический диалог у Фукидида, и некоторые исследователи видят в этом фрагменте прообраз диалоговой формы сочинений Платона. См. Ober, op. cit., p. 105.

171

Ср. любопытную сцену в начале V книги: с одной стороны, Полемарху все-таки недостает в описании идеального полиса понимания того, как сочетаются любовные отношения (семья и дружба) с геометрией и ритмом, но, с другой стороны, в отличие от Адиманта Полемарх готов удовольствоваться благим руководством Сократа, отказаться от трансгрессивных вопросов, и продолжить рассуждение в «геометрической логике» VIII–IX книг.