Противоречие, поначалу даже вынуждающее Сократа признать свое бессилие, описывается через следующие положения.
Исходная посылка (ИП): любая природа стремится к своему благу (359с).
Определение несправедливости (ОН): стремление к своему благу равносильно несправедливости по отношению к другим людям (359аb).
Следствие: возникает конвенциональная концепция справедливости (359аb).
Критика: конвенциональная справедливость ущербна, она «чужое благо».
Задача: удовлетворительное определение справедливости должно следовать непосредственно из исходной посылки, а не выводиться реактивным образом из определения несправедливости.
Сколько-нибудь полный разбор решения этой задачи, предлагаемого Платоном в Государстве, выходит за рамки данной публикации. Представим лишь решающий логический аргумент, который, конечно, не заменяет собой политического решения проблемы справедливости, ведь для этого потребовалось бы реализовать справедливый полис.
Если исходная посылка (ИП) представляет собой нечто вроде аксиомы греческого мышления о природе, то определение несправедливости (ОН) — результат политической коммуникации. Поэтому не только справедливость есть плод «общественного договора», несправедливость также возникает только вместе с обществом, поскольку в исходной, «физиологической», посылке (ИП) еще не подразумевается ни общества, ни несправедливости. Несправедливость не меньшая конвенция, чем справедливость, только это конвенция силовая, а не логическая. Силовая конвенция состоит в том, что в преследовании своего блага люди непременно наносят друг другу ущерб, то есть активные природные силы взаимодействуют исключительно через конфликт или столкновение. Это агональный принцип политического бытия, основывающийся на религиозном и этическом учении о дерзости (ΰβρις) человека, преступающего установленные пределы. Воспроизводя исходную посылку (ИП), Главкон говорит, что любая природа в движении к благу стремится к «своекорыстию» (пер. А.Н. Егунова). В оригинале — πλεονεξία — греческое слово, которое буквально значит «стремление к захвату большего, чем есть»; оно говорит о тотальной и слепой экспансии по всем направлениям[180]. Однако действительно ли люди настолько своекорыстны, что стремятся присвоить все подряд? Не предполагает ли следование «своему благу» не только захват чужого, но также и отказ от него? Но если верно последнее, то в некоторых случаях отказ от чужого справедлив не только по закону, но и по природе. Природная состязательность дополняется природной же несоизмеримостью желаний, невозможностью их пересечения. Каждый, вероятно, нуждается лишь в части чужого, а другую часть отвергает. В радикальном пределе этого хода мысли, который и есть платоновский Каллиполис, происходит полная взаимная «ортогонализация» стремлений, так что движение к своему совершенно исключает захват чужого. Для этого исходную посылку нужно дополнить следующим тезисом (также в логике различия): люди рождаются не слишком похожими друг на друга, их природа различна (διαφέρων την φύσιν, 370а). Таким образом, возникает просвет в определении справедливости, которая уже не будет ни конвенциональной, ни вторичной по отношению к несправедливости. В некотором смысле данная справедливость неотличима от природной несправедливости, поскольку стремление к «своему благу» естественно дополняется отказом от «чужого блага». Позиции Сократа и Фрасимаха соединяются, но реализовать этот политический проект способна лишь активная сила философии, которая во II книге пока еще действует анонимно.
С.В. Месяц
Сознание и личность в философии Плотина
ΉμεΤς δέ — τίνες δέ ήμεις;
«А мы… кто же такие мы?»
Сознание принято считать понятием, принадлежащим исключительно новоевропейской философии, и начинать его историю с XVII в. В связи с этим встает вопрос: насколько правомерно рассматривать тему сознания применительно к античной философии и, в частности, к философии Плотина? Среди исследователей довольно широко распространено мнение, что поскольку в словоупотребление древних греков не входил термин, соответствующий современному понятию «сознание», то и такой «вещи» как сознание у них не было. А значит, несмотря на пространные рассуждения о душе, уме и мышлении, древние ровным счетом ничего не говорили о сознании. Чтобы выяснить, так ли это, нам придется совершить краткий экскурс в историю понятия сознания и попытаться хотя бы в общих чертах уяснить себе, что же именно подразумевает под ним новоевропейская философия.
180
Ср. также с πολυπραγμοσύνη, многодеятельной экспансивностью, откровенно тиранического характера, которую Перикл утверждает как политическую добродетель, высмеивая «благородное миролюбие», свойственное рабам (Фукидид,