Все это ныне нами воспринимается как истина, не требующая доказательств. Но способна вызвать сомнения и возражения резюмирующая фраза В. М. Фриче: «При таком социологическом методе рассмотрения литературы, последняя превращается в составную часть более широкой науки, а именно, социально-экономической истории человечества» (5). Является вопрос, где же грань, отделяющая нашу науку о литературе от других наук, составляющих эту историю человечества. Не нужно, разумеется, защищать эту необходимость размежевания; без этого каждая наука не будет точно знать свой об'ект изучения и естественно не может существовать.
Чем отличается об'ект нашей науки от об'ектов истории культуры или общей истории, с которыми история литературы естественно по преимуществу сталкивалась? То, что В. М. Фриче говорит о связи нашей науки с другими не вполне исчерпывает вопрос. Нужно установить и разницу об'ектов и методов. Именно здесь и кроется уязвимое место В. М. Фриче и той группы марксистов-историков литературы, которые не сочли нужным ясно и методологически верно уяснить себе специфичность, отличительность нашей науки от других. Что изучает история литературы? Несомненно художественные произведения. Как она их изучает? В. М. Фриче на это не отвечает, а между тем, ведь это самый главный вопрос, целиком определяющий его дальнейший анализ. Художественные произведения изучает и история культуры, и история общественной мысли. В русской науке это использование материала литературы для культурных и публицистическиханализов было особенно часто. Романы Тургенева – художественное произведение; ими, между прочим, пользовались Овсянико-Куликовский в «Истории русской интеллигенции» и Иванов-Разумник в «Истории русской общественной мысли». Но самые заглавия этих работ показывают, что оба автора были далеки от намерения быть историками литературы.
Дело, стало быть, не в об'екте изучения (ибо об'ектом этим пользуются и соседние дисциплины), а в методе. Очевидно, что к романам Тургенева историк-марксист и историк литературы подойдут по разному; второй усмотрит в них то, до чего первому нет никакого дела – он обратит внимание на форму, стиль этих произведений. Историк культуры использует в этих романах их «содержание» – «идею», содержание образов, речей и т. д. В обоих случаях об'ект у них будет один и тот же, но они будут по разному к этому об'екту подходить, разного в них искать.
В. М. Фриче полагает, что «международные произведения переводят эту социально-экономическую жизнь на язык особых символических значков, то-есть художественных произведений». Является вопрос, что это за символические значки, но вопроса этого В. М. Фриче нигде в своей работе не разрешает; для него эти символы не играют никакой роли. Он легко отбросил бы этого ненужного посредника между социальной жизнью и читателем. Порою в этом отношении он договаривается до курьезов. Решая вопрос о том, будет ли существовать литература в социалистическом обществе, В. М. Фриче говорит: нет! Мотивы любопытны: «Да и будут ли люди нуждаться в словесном изображении жизни всегда по необходимости неточном и условном». (251) (!). Суть дела, конечно, в неправильном воззрении, согласно которому литературное произведение лишь переводит жизнь на «символические значки», в то время, как всякое литературное произведение не отображает, а преображает жизнь в творческом синтезе[14].
Раз став на точку зрения игнорирования природы и значенья «символических значков», В. М. Фриче (и его последователи среди марксистов) теряют под ногами почву; их ничем не отличишь от историков культуры и публицистов. Художников они классифицируют по признакам экономическим и общекультурным. Данте у них оказывается писателем эпохи натурального хозяйства.
14
См. по этому вопросу у Н. Чужака «К диалектике искусства», 1921 стр. 24, который справедливо оценивает эту точку зрения, как «элементарный реализм, проведенный контрабандой под марксистским флагом».