А отсюда следует, что словосочетание, само по себе, предметом синтаксиса быть не может. Предметом синтаксиса может быть лишь такое языковое единство, которое закончено уже само в себе, и которое не нуждается в единствах соседних для того, чтобы его можно было уразуметь. Таким единством в языке является то, что де-Соссюром названо «фраза», или, если хотите, одиозное «предложение», понимаемое, однако, вовсе не психологистически. То обстоятельство, что предложение можно рассматривать и как факт чисто-лингвистический, прекрасно учитывает и сам Петерсон, выдвигающий в качестве спецификума предложения единство его интонации. И в самом деле – интонация – это, пожалуй, первое, с чем следует иметь дело всякому грамматику.
Следствие второе: нет никакой принципиальной разницы между синтаксисом и морфологией, раз отдельное слово, также, как и словосочетание выделяются лишь на фоне целого, связного контекста. Все, что будет установлено нами относительно целого, останется в силе и относительно каждой части этого целого. Отсюда – есть лишь единая наука грамматика, которая разве лишь из за технических удобств может подразделяться на различные отделы. Метод морфологии и метод синтаксиса – ничем друг от друга не отличаются, и менее всего убедительны у Петерсона рассуждения, это положение оспаривающие[19].
Надо думать, что эти поправки к учению Фортунатова, остающемуся, несмотря на все вышеуказанное, прекраснейшим памятником русской лингвистической мысли, будут нашей наукой рано или поздно приняты. Но есть в книге Петерсона одно достоинство, которое несомненно совершенно независимо от общих предпосылок; а именно – методическая, педагогическая ее сторона. С точки зрения педагогической – спор между Петерсоном и Пешковским: из чего следует исходить при обучении синтаксису – из предложения ли, или из словосочетания – безусловно решается в пользу первого. Надо быть слепым, чтобы не видеть, какую великолепную, здоровую прививку против психологизма даст молодым языковедам метод Петерсона, книжка которого должна показать всем, заинтересовавшимся языком, что языковые формы – именно языковые, а не какие-либо иные. Конечно, можно было бы сделать некоторые замечания и относительно самой сводки синтаксических фактов, составляющих особенную часть книги – но этому было бы место лишь на страницах специального издания.
А. Цейтлин. Смирнов А. А. Пути и задачи науки о литературе
А. А. СМИРНОВ. ПУТИ И ЗАДАЧИ НАУКИ О ЛИТЕРАТУРЕ.
(«Литературная Мысль» 1923 г. N 11. Петроград.)
В редакционном примечании к этой работе, статья А. А. Смирнова рекомендуется, как «попытка подвести под вопросы методологические основы более глубокой в философском смысле. Статья А. А. Смирнова и делает такую попытку, приближаясь отчасти, в общей своей концепции, к взглядам Риккерта на методологию исторических наук, отчасти к непрагматическому интуитивизму». Автор в свою очередь сообщает, что статья эта является частичным и сжатым изложением мыслей, которые должны найти более подробное развитие в подготовляемой автором работе о «методологии истории литературы, основанной на теории поэзии и художественного слова». Все это побуждает отнестись к статье, как к интересной попытке методологии, столь очередной в наше «горячее время». К сожалению, ожиданья эти не оправдываются. Отмечая чрезвычайный эклектизм большинства литературных исследований до нашего времени и необходимость для науки о литературе осознать свою основную задачу и прежде всего предмет науки, автор подвергает критике многочисленные «методы», которыми до сих пор пользовались. «Многие из старых точек зрения на предмет науки о литературе в настоящее время уже отпали, как превзойденные, и это значительно упрощает дело. Отпали именно все те, при которых литературное явление, как таковое, используется служебным образом. Никто уже не станет сейчас всерьез предлагать в качестве предмета науки о литературе „душу автора“, или же произведение как историко-культурный момент» (92). Отмечается далее отличие нашей науки от естественных: «в последних предмет нам дан. В науках о духовном творчестве он так сказать, задан, при чем задан нами самими. И совершается это путем приложения к некоторому матерьялу суждения ценности, которое всегда, в известном смысле, по сравнению с естественно научными суждениями „субъективно“ и этой субъективности никак не избыть» (93). Лишь суждение ценности определяет литературное явление, как таковое… Суждение это во первых не формально, а содержательно. Во вторых, оно носит телеологический т. е. означает некоторую задачу, характер которой лишь с постепенными приближениями осуществляется в низших стадиях литературы и завершается лишь в высших ее проявлениях… И потому при раскрытии этой ценности необходимо исходить из завершенных явлений литературы, каковыми является поэзия. Отмечая, что удивительным образом русская наука о литературе… совершенно обходила вопрос о взаимном отношении двух понятий «литература и поэзия», автор подчеркивает что в этом различении и кроется коренной момент нашей проблемы. Раскрытие понятия ценности литературного явления в темологическом смысле возможно лишь на анализе понятия поэзии, которая является завершенным (темологически) видом литературы. Полемизируя с потебнианцами и Г. Паулем в их «неудачных» попытках определения существа литературного явления, (94–96) автор переходит к раскрытию понятия «поэзии». «На протяжении всего своего существования человечество выделяло из всей массы своего словесного творчества определенную категорию явлений», которая доставляла ему особого порядка переживания; оно ее особенно высоко оценило, преемственно оберегало и культивировало. Поэтическая ценность пр-ия распадается на три момента: эстетический, познавательный, этический. Эстетический момент определяется как, «морализация», и есть нормирование эмоции. Из всей массы «словесности» выделяется поэзия, как частный случай ее, и именно-наличностью описанного «триединства», которого словесность, как таковая не знает. Так как два остальных в словесности не встречаются, она «представляет собою особую дисциплину. Это область чистых форм речи», совершенно отличная, по существу предмета и по приемам изучения, от поэзии, как таковой. Далее автор устанавливает еще третью область, промежуточную, между словесностью и поэзией. «Это – литература»; от словесности ее отличает обязательное наличие познавательного момента, от поэзии отсутствие этического. «Эти три разных области: словесность, литература и поэзия, расположены концентрическими кругами, так что область каждой из них входит в предыдущую, как часть ее», и требуют разных методологий. Отмечая науку о словесности, ибо она не затрагивает литературы, автор в следующих 2-х главах исследует или вернее намечает методы наук о лит-ре и о поэзии. Методы первой им изложены довольно сходно с построениями прежних методологов (напр. Перетца). В науке же о поэзии дело обстоит иначе. Проблема неделимого содержания в поэзии не допускает никакого ее расчленения. Однако он полемизирует с теми, кто предлагает вовсе отказаться от научного изучения поэзии, считая, что это дело критики. Выход автор видит в том, что изучение поэзии должно ориентировать работу на подготовку почвы для на
19
С нашей точки зрения – самоочевидно, что такое речение, как напр. «пожар!» не может подлежать вынесению за рамки синтаксиса только потому, что это одно слово, а не два.