А в это время посетители звали распорядителя:
— Обер! Обер!
Однако ни оберкельнер, ни официанты не появлялись. Посетители кинулись к прилавкам, где можно самому взять кружку пива, но из кранов больше не лилось, не слышно было ежеминутных громовых ударов, сопровождающих открывание новой бочки. Пение прекратилось, разгневанные выпивохи изрыгали ругательства в адрес пивоваров и даже самого мартовского пива. Другие, воспользовавшись передышкой, со страшными усилиями, выпучив глаза, изрыгали выпитое. Соседи подбадривали их с серьезной невозмутимостью. Не без труда поднявшись, Ганс Ирльбек, сопел и бормотал:
— Нет больше пива в Мюнхене!
И все повторял со своим природным мюнхенским выговором:
— Минхен! Минхен! Минхен!
Подняв глаза, он увидел торговца дичью и устремился к нему, чтобы заказать жареного гуся, а еще того, чего желала его душа:
— Пива в Мюнхене больше нет… хоть бы белая редька была!
И он еще долго повторял, по-мюнхенски растягиваю гласную:
— Реедька, реедька, реедька…
Неожиданно он замолчал. Толпа пьянчуг издала вопль одобрения. В дверях пивной появились четыре официанта. Они с достоинством несли некое подобие балдахина, под которым, прямой и гордый, шествовал, словно свергнутый негритянский король, оберкельнер. И вслед за тем с ударом колокола открылись новые бочки, вызвав новые взрывы хохота, крики и пение на этом многолюдном холме, твердом и подвижном, словно адамово яблоко самого Гамбринуса, когда, шутовски одетый монахом, с белой редькой в одной руке, другой он опрокидывает кружку, которая веселит его глотку{111}.
Макарея пила в компании своего мужа только когда ее сильно мучила жажда, она забавлялась зрелищем этой гигантской попойки, и ее смех сотрясал ребенка, который должен был появиться.
Так радость матери удачно повлияла на характер отпрыска, и тот, согласно мнению великих поэтов, получил от этого много пользы и здравого смысла еще до своего рождения.
VII. РОДЫ
Барон Франсуа дез Игрей покинул Мюнхен в тот самый момент, когда баронесса Макарея узнала, что время родов приближается. Г-н дез Игрей не хотел, чтобы ребенок родился в Баварии, он уверял, что этот край располагает к сифилису.
Вместе с весной они прибыли в маленький порт Напуль, который барон увековечил в прелестном лирическом каламбуре:
Здесь-то Макарея и освободилась от бремени.
— Ах! Ах! Ай! Ай! Ай! Ой! Ой! Ой!
Три местные повитухи принялись приятно беседовать:
Я думаю о войне.
О, подружки, звезды, прекрасные звезды, вы их посчитали?
О, подружки, помните ли вы хотя бы названия всех прочитанных книг и имена их авторов?
О, подружки, подумали ли вы о тех беднягах, которые проложили большие дороги?
Пастыри золотого века пасли свои стада, не опасаясь абижата{113}, они не доверяли лишь дикарям.
О, подружки, что вы думаете об этих канонах?
Что я думаю об этих канонах? Что это железные приапы!{114}
О, мои прекрасные ночи! Меня осчастливила зловещая ворона, которая заколдовала меня вчера вечером, это доброе предзнаменование. Мои волосы надушены абельмошем{115}.
О, что за прекрасные и твердые приапы, эти каноны! Если бы женщины должны были служить в армии, они бы шли в артиллерию. Пушки во время боя имеют очень привлекательный вид.
В морской дали зарождаются огни.
Ответь, о Зелотида, ответь сладкоголосая.
Я люблю его глаза в ночи, ему хорошо знакомы мои волосы и их запах. По улицам Марселя за мной долго шел офицер. Он был хорошо одет, и цвет лица его был красив, и одежды его были в золоте, а его рот соблазнял меня, но я избежала его объятий, спрятавшись в моей или моем bed-room[19] моей или моего family-house[20], куда я и спустилась.
О, Зелотида, пощади грустных людей, как ты пощадила этого щеголя. Зелотида, что думаешь ты о канонах?
Увы! Увы! Мне бы хотелось быть любимой.
Они орудие отвратительной любви народов. О Содом! Содом! О бесплодная любовь!
Но мы женщины, почему ты говоришь о Содоме?
Огонь небесный пожрал его.