Около 600 представителей различных отраслей гуманитарной науки — философов, экономистов, историков, педагогов, языковедов, литературоведов — приняли участие в заседаниях, организованных Комитетом научного планирования при Государственном совете. Эти заседания (как, впрочем, и большинство других) отразили растерянность, попытки разобраться в истинном содержании и замыслах организаторов кампании и невозможность это сделать при существующих расплывчатых формулировках. Обсуждался, например, «дискуссионный» вопрос: действительно ли для участия в научных спорах необходима тщательная научная подготовка, широта научных взглядов? Излишне «твёрдое руководство» предыдущих лет сделало актуальными для ученых такие, например, предложения: организовать научные школы; при проведении дискуссий не приходить сразу к каким-либо выводам, а позволять различным мнениям сосуществовать длительное время. Собравшиеся утверждали, что в научных спорах нельзя считать большинство голосов критерием истины; требовали, чтобы печатные органы предоставляли место для публикации материалов, отражающих различные направления в науке,— т. е. всё то, что, казалось бы, должно быть само собой разумеющимся[664].
Немало сомнений возникло по поводу соотношения курса «всех цветов» с научным планированием. Дело в том, что в конце 1955 — начале 1956 г. в Китае составлялся перспективный план развития науки. И вот у многих теперь появились сомнения в целесообразности планирования: ведь оно, дескать, ограничивает свободу исследования и, таким образом, вступает в противоречие с курсом, а курс, в свою очередь, может помешать осуществлению планов. Деятели, призванные отстаивать политику руководства, пытались рассеять эти сомнения. Так, например, Пань Цзынянь убеждал сомневающихся, что наука в Китае служит главной задаче — построению социализма, план лишь уточняет и чётче определяет пути этого служения; и курс «пусть соперничают все ученые» тоже «служит осуществлению этой главной цели, служит большему стимулированию активности деятелей науки, их творческой инициативы для обеспечения выполнения плана»[665]. В то же время, доказывал Пань Цзынянь, планирование никак не может ограничить свободу исследования, поскольку научные планы, во-первых, представляют собой результат обобщения мнений и предложений множества учёных; во-вторых, они зачастую определяют лишь направление исследований, особенно в области гуманитарных наук; в-третьих, план не может предусмотреть целый ряд научных проблем, которые могут ещё возникнуть и которые всё равно придется решать — отсутствие их в плане не будет к тому препятствием. И если, рассуждал Пань Цзынянь, 12‑летний научный план определяет марксизм-ленинизм как основное мировоззрение и материализм — как основной творческий метод, то это отнюдь не противоречит положению Лу Динъи о том, что «внутри народа должна существовать не только свобода пропаганды материализма, но и свобода пропаганды идеализма». Материалистическое мировоззрение необходимо как можно глубже внедрять в практику научных исследований, а лучше всего это можно сделать при соревновании, при сравнении различных школ,— отстаивал Пань заданную трактовку курса. Приблизительно так же аргументировал и Го Можо: ключевым моментом при осуществлении научного планирования является стимулирование творческой активности ученых; курс «пусть соперничают все учёные», несомненно, направлен к этой цели, следовательно, он будет способствовать процветанию науки, т. е. в конечном счёте — служить делу построения социализма; этой же цели служит и научное планирование[666].