Официальная критика не обошла вниманием и теоретика литературы Цзинь Вэйминя, который, рассматривая проблему создания литературно-художественных образов, рассуждал так:
«Для создания героических образов, способных полностью отражать дух данной эпохи, следует ли допускать только самое концентрированное отражение „абсолютно революционного духа пролетариата“, отражать только самый прогрессивный, наиболее революционный дух данной эпохи?..»[834].
Вслед за Шао Цюаньлинем он полагал, что кроме этого «наиболее революционного духа» следует отражать «и повсеместно наблюдаемые обычные чувства обычных людей; это не революционные, не передовые, но и ни в коем случае не нереволюционные и не контрреволюционные духовные факторы»[835].
Цзинь Вэйминь отмечал, что в современной жизни, несомненно, есть множество героических личностей. Но редко встречаются люди совершенные во всех отношениях, и изображение «идеальных» героев в произведениях литературы и искусства «порой рождает обратный эффект»: не встречая таких людей в жизни, читатели не верят героям произведений, не вдохновляются их делами и даже не надеются быть такими, как они[836]. Конечно, такое заявление Цзинь Вэйминя как: «не встречая таких людей в жизни, читатели не верят героям произведений» — представляется спорным. В том-то и заключается задача автора (и подлинно талантливым авторам удается её выполнить), чтобы заставить читателя, зрителя поверить в возможность существования того или иного героического персонажа, возбудить у него мечту следовать в своих делах любимому герою.
Но нет сомнения в том, что, предназначенный служить примером, герой, изображаемый художником, должен быть в первую очередь живым человеком, а не улыбающимся манекеном, изрекающим прописные истины,— а ведь именно этого фактически требовала партийно-официозная китайская критика. Таким образом, Цзинь Вэйминь в постановке проблемы, несомненно, прав. Между тем ему инкриминировался протест против создания героических образов вообще. Тот «обычный человек», которого призывает изображать Цзинь Вэйминь, по мнению критики, «конечно, не может относиться к классу пролетариата». Сделав подобное вульгаризаторское утверждение, автор цитируемых нами «критических» высказываний Шао Сун приводил слова Мао Цзэдуна о том, что «жизнь, отраженная в произведениях литературы и искусства, может и должна выглядеть возвышеннее, ярче, концентрированнее, типичнее и идеальнее, а значит, более всеобъемлющей, чем обыденная действительность»[837].
Делая ударение на словах «возвышеннее», «идеальнее», Шао Сун разражался гневной тирадой по адресу сторонников «крамольных идей»:
«Чжоу Гучэн, Цзинь Вэйминь и др. выступают против ряда основных положений марксистско-ленинской литературной теории и идей Мао Цзэдуна в области литературы и искусства. Они выступают против отражения литературой и искусством великой социалистической эпохи, выступают против служения литературы и искусства политике пролетариата… против создания героических образов методом сочетания революционного реализма с революционным романтизмом; по сути дела, они проповедуют теорию примирения классов, буржуазную теорию „человеческой сущности“, перепевают ревизионистское „описание правды“, отстаивают реакционный натурализм и т. п., пытаются… захватить позиции нашей пролетарской литературы и искусства, изменить окраску революционных литературы и искусства и таким образом в области идеологии разложить наши революционные массы, создать идеологическую основу для реставрации капитализма»[838].
Как видим, тон выступлений становился всё жестче, критикуемых уже обвиняли в «ревизионизме», в атаке на позиции пролетарской литературы и искусства.
Шао Цюаньлинь, Кан Чжо и все, кто разделял их точку зрения, были объявлены проповедниками «буржуазной линии» в литературе и искусстве. Теория «среднего героя» и «углубления реализма» и теория «писания правды», по утверждению суровых «судей», выдвигались для того, «чтобы вытравить революционное и социалистическое содержание из нашей литературы, выбросить то, что мы называем её классовым характером, боевитостью, правдивостью… сделать её от начала до конца буржуазной литературой», а те, кто эти теории поддерживает, «уже стали или, возможно, станут попутчиками ревизионизма», опорой «современных ревизионистов», для которых существует только «вывеска социалистической литературы» и которые на самом деле «торгуют литературно-художественным товаром чисто буржуазного свойства и тем самым превращают пролетарскую социалистическую литературу и искусство в придаток реакционной литературы»[839]. О Кан Чжо даже прямо писали, что «его реализм чрезвычайно схож с реализмом современных ревизионистов»[840].