И действительно, по единодушному признанию критики, выход в свет сборника Го Можо «Богини» стал выдающимся событием в литературной жизни страны. В Китае до Го Можо не было поэта, который бы с таким высоким мастерством утвердил право новой поэзии на жизнь. Как Лу Синь своими рассказами заложил основу современной китайской прозы, «так и Го Можо своими горячими, протестующими, взволнованными стихами открыл необъятные просторы для современной китайской поэзии»[61],— пишет историк литературы Лю Шоусун. Другой литературовед — Лоу Ци — в книге «О поэзии Го Можо» отмечает:
«Появились „Богини“ и принесли с собой дух сопротивления, дыхание свободы, энтузиазм творчества, новейшую поэтическую манеру. Своей страстной взволнованностью, пафосом героизма, жаром жизни, внутренней наэлектризованностью они потрясли сердца множества молодых читателей»[62].
Что же в стихах Го Можо произвело такое огромное впечатление на его современников?
Молодой поэт создавал свои первые стихотворения в период наивысшего подъёма «движения 4 мая», когда всех мыслящих людей в стране захватил порыв революционного энтузиазма, когда молодёжь увлеклась романтикой борьбы, мечтала о перестройке общества. Го Можо проповедовал идеи, близкие тысячам его соотечественников. Сила таланта дала ему возможность блестяще воплотить в своих произведениях лучшие порывы и светлые идеалы времени, а влияние западноевропейских романтиков в значительной степени способствовало тому, что идеалы эти поэт выражал в приподнятой романтической форме: именно романтизм наиболее соответствовал тогда духу времени. Гневный протест против существующего порядка, пафос патриотизма, свободолюбивые настроения сочетались в поэзии Го Можо с ломкой традиционных ограничений в стихосложении, с новой манерой поэтического письма. Решимость и страстность, с какой Го Можо звал к полному отречению от старого уклада общественной жизни страны, производила огромное впечатление на современников.
Идеей разрыва со старым проникнуты все 54 стихотворения сборника «Богини». В стихотворном «Предисловии» к сборнику Го Можо так говорит о своих целях:
Слова «пролетарий» и «коммунист» в этом стихотворении, конечно, ещё не свидетельствуют о наличии у молодого поэта марксистского миропонимания. Го Можо называет себя пролетарием в самом узком смысле слова (неимущий!), а коммунистические идеи здесь понимаются несколько примитивно: коммунистическим автор считает общество, где всё будет общим. Поэтому, на наш взгляд, заблуждались те критики и литературоведы (например, My Мутянь), которые спешили объявить Го Можо тех лет пролетарским поэтом. Нельзя согласиться и с утверждением My Мутяня, что, будучи пантеистом, поэт в то же время уже «последовательно и до конца» стоял на позициях марксизма[64]. Элементы пантеистического мышления, действительно присущие Го Можо в ранний период его творчества, мы попытаемся рассмотреть ниже. Но о сформировавшемся марксистском мировоззрении поэта тогда ещё рано было говорить, и сам он подчёркивает в своей автобиографии:
«В стихотворном предисловии к „Богиням“ я сказал, что „я — пролетарий“ и хотел бы стать коммунистом, но это была только игра слов[65], на деле же я тогда толком и не понимал, что значит пролетариат и коммунизм»[66].
63
[Го] Можо вэньцзи. Т. 1. Пекин, 1957. С. 3. (Далее: Можо вэньцзи.) Стихотворные переводы, не имеющие ссылки на переводчика, принадлежат автору настоящей работы.
65
Если переводить с китайского эти слова буквально, то употреблённое Го Можо слово «пролетарий» «учаньцзецзичжэ» означает «тот, кто принадлежит к классу неимущих», а «коммунист» «гунчаньчжуичжэ» — «тот, у кого [есть] идея обобществления имущества».