«Эти четыре строфы — застывшие слезы, которые лил я в течение многих дней».
В поэзии Уитмена часто звучали урбанистические мотивы — он слагал оды фабричным трубам, домнам, вагранкам, станкам. Вот его воззвание к паровозу:
Го Можо тоже любуется кораблями, снующими по заливу возле одного из промышленных центров Японии, увлекается шумом и грохотом капиталистического города, где словно звучит «симфония резонанса от игры множества свирелей», где всё «существует звеня, свистя, оглушая криком» («Наблюдаю с горы Фудэтатэяма»[89], 1920).
В творчестве молодого Го Можо можно проследить влияние уитменовской манеры письма, его художественного стиля. Сближает поэтов и принципиальное стремление к использованию живого разговорного языка. Уитмен вместо условного, стилизованного языка «высокой» поэзии заговорил в своих стихах на языке современности. Го Можо вместе с другими поэтами «движения 4 мая» пропагандировал новый стих, по языку вполне доступный рядовому читателю. Уитмен расстался с рифмой во имя ритма, и «ритм его,— отмечает К. Чуковский,— может достигать величайшей, сжатой, как пружина, энергии» и в то же время «может принимать такую сложную гибкость и нежность»[90]. Для Го Можо тоже характерны мелодическое многообразие и борьба за утверждение в китайской поэзии нерифмованного стиха. «Своеобразными строфами, сверкавшими словно драгоценные камни, он как великий учитель воспитывал молодое поколение»[91],— говорил поэт Фэн Найчао в 1942 г., когда литературные круги Чунцина — столицы Китая в годы войны — отмечали 25-летие творческой деятельности Го Можо.
Некоторые стихотворения Го Можо 1919—1920 гг. пантеизмом напоминают ранние произведения Маяковского. Молодой бунтарь Маяковский бросает дерзкий вызов небесам («Облако в штанах»):
А Го Можо провозглашает:
Нельзя говорить о непосредственном влиянии Маяковского на творчество Го Можо в тот период, ибо он познакомился со стихами Маяковского лишь в конце 20-х годов. Здесь просто сказывается общность идей, созвучность настроений. Заметим, кстати, что, познакомившись позднее с поэзией Маяковского, Го Можо проникся к ней искренним интересом и любовью. Первые переводы произведений Маяковского на китайский язык (с английского), сделанные в 1929 г. принадлежат именно Го Можо. Это были «Наш марш», «Рассказ про то, как узнал Фадей закон, защищающий рабочих людей» и «Необычайное приключение, бывшее с Владимиром Маяковским летом на даче». Они опубликованы в книге «Избранные новые русские стихи», первое издание которой вышло в Шанхае в 1929 г. В этот сборник вошли переводы стихотворений Маяковского, Блока, Есенина, Белого, Безыменского, Бедного и других поэтов, сделанные Го Можо. И позже Го Можо не раз с большим уважением упоминал имя Маяковского, а в 1950 г. на торжественном заседании, посвящённом 20-летию со дня смерти великого поэта, выступил с докладом, в котором призывал китайских писателей учиться у Маяковского.
Говоря о влиянии на творчество Го Можо западной литературы, в частности Уитмена, мы должны подчеркнуть, однако, что в поэзии Го Можо нет подражательности: он идёт своей собственной дорогой, новаторство его тесно сочетается с использованием художественных приёмов, издревле свойственных национальной китайской поэзии. Уитмен же, напротив, полностью отрекался от всех традиций, созданных его предшественниками:
«С самого начала он демонстративно отверг все формы, сюжеты, образы, завещанные литературе былыми веками»[94].
Как же отразились в творчестве Го Можо китайские поэтические традиции?
Прежде всего, они лежат в самой сущности его поэзии: горячий патриотизм, страстный протест против несправедливости, воспевание личности, борющейся за правду. Всё это характерно для произведений лучших представителей классической китайской литературы, начиная с великого поэта древности Цюй Юаня (340—278 гг. до н. э.), стихи которого так любил и серьёзно изучал Го Можо. Но традиционные гражданские мотивы в стихах Го Можо выражаются не отвлечённо, не риторически: поэт воплощает свои идеи в образах, привычных для классической китайской поэзии, он мыслит конкретными понятиями, близкими каждому китайцу.