Поэт не только обличает зло и несправедливость, он провозглашает свою веру в силы человека, и стихи, в которых воспеваются созидательные силы природы, полны бодрости и оптимизма. Природа для него — нечто живое, трепещущее, осязаемое:
(«Сигналю, стоя на краю земли», 1919).[100]
Любовью к жизни, энергией, острым ощущением радости бытия дышат, например, такие строки:
(«Море света»)[101]
(«Море света»)[102]
Эти брызжущее через край жизнелюбие, молодой задор, избыток энергии, на наш взгляд, и приводят поэта к таким стихотворениям, как «Небесный Пёс» и «Я — идолопоклонник», которые дали повод некоторым критикам (например, My Мутяню) обвинять Го Можо в крайнем индивидуализме. Ещё раз вернёмся к стихотворению «Небесный Пёс», к его полному тексту:
(«Небесный Пёс»)[103]
«Небесный Пёс» — это мифическое существо, дух звезды, чудовище, в гневе пожиравшее всё на свете. Чтобы «Небесный Пёс» пощадил жизнь детей (смерть ребёнка приписывалась именно этому прожорливому божеству), суеверные китаянки приносили кусочки сала и клали в пасть скульптурного изображения «Небесного Пса», сидевшего в храмах у ног богини милосердия Гуаньинь. Этот мифический образ должен был подчеркнуть, по мысли автора, всемогущество человеческого «Я».
В оригинале каждая строчка стихотворения начинается со слова «Я». Это даёт поэту возможность ярче выразить свою мысль об огромном значении человеческой индивидуальности. Такой приём (к нему нередко обращается Го Можо) совершенно невозможен в классической китайской поэзии: первый слог каждой второй строки из двух парных должен, по законам классического стихосложения, противопоставляться по тону первому слогу первой строки; но это исключено, если обе они начинаются с одного и того же слога. Нам представляется, что «Я» поэта в стихах Го Можо очень близко к уитменовскому «воспеванию самого себя». Ведь в том-то и заключался пафос лирики Уитмена, что, говоря всё время «Я», он выступал всё-таки от имени многих простых американцев. В таком же смысле, разумеется, следует понимать и Го Можо, певца народной борьбы. Но нужна сила, чтобы прийти к победе, и поэт славит всё гигантское, могучее, великое. Не умея ещё найти это великое в повседневности, не видя настоящей силы, способной перестроить мир, Го Можо обращается к Вселенной, ища величия в проявлениях природы. Только сливаясь с природой, становится могущественным и человек.
Это преклонение перед великим (сильным!) человеком является основой пантеистических настроений Го Можо, но оно не имеет ничего общего с идеей «сверхчеловека». Идеалистическое начало в мировоззрении поэта, явно ощущавшееся в этот период, приводит его к увлечению пантеизмом, определившим и систему художественных образов. «Я — божество, божество — природа» — из этого главного тезиса пантеизма вытекает и страстное увлечение природой и то поклонение собственному «Я», которое звучит у Го Можо гимном человеку вообще. Ведь природа — это «Я», «Ты», «Он», и в «Я» поэта включаются и «Он» и «Ты». В этом отношении очень показательна «Нирвана фениксов», в частности следующие её строки: