(«С добрым утром»)[108].
Го Можо приветствует новую эпоху, сравнивая её с утренней зарей, и радостно прославляет людей, несущих свет человечеству. Он вспоминает о Тагоре, Леонардо да Винчи, Родене; покорённый поэзией Уитмена, поэт восклицает:
В этих стихах горячая привязанность к родной земле сливается с чувством любви ко всем людям, ко всем уголкам земного шара, рождающим что-то прекрасное.
Идеалистическое начало в мировоззрении поэта уже тогда тесно переплеталось с материалистическим, и Го Можо по-настоящему, правдиво и конкретно отражал действительность своей эпохи.
В его стихах этого периода причудливо сочетается преклонение перед силами природы, стремление избавиться от оков цивилизации с восхищением материальной культурой и даже благами капиталистической цивилизации. Примером последнего может служить уже упоминавшееся нами стихотворение «Наблюдаю с горы Фудэтатэяма». Фудэтатэяма — гора в Японии, западнее г. Модзи. С горы видно далеко вокруг: «море и суша, корабли и торговые ряды -всё видно, как на ладони»,— рассказывает Го Можо. Кипучая жизнь капиталистического города увлекает поэта. Он остро чувствует её бешеный темп, когда всё «существует, звеня, свистя, оглушая криком… существует, летая, брызгаясь, трепеща…». Его покоряет эта «симфония резонанса от игры множества свирелей», это «бракосочетание человека с природой» (как видим, здесь не идиллическое растворение человека в природе, а равноправный союз двух могучих сил), и поэт с уважением восклицает:
Такая противоречивость в сознании очень характерна для демократической китайской интеллигенции того времени. Признание преимуществ капиталистической Японии у Го Можо вполне понятно: оно связано с мечтами о процветании собственной страны. Поэт видел технический прогресс Японии, вызванный быстрым развитием капитализма, видел, что одна из стран Востока уже вступила на самостоятельный путь. Тем острее ненавидел он силы иностранного капитала, пытавшегося прибрать к рукам Китай, и феодальный строй, господствовавший на его родине и мешавший её развитию. Особенно сильно испытал поэт эту ненависть, когда в 1921 г. на короткое время вернулся из Японии в Шанхай.
Го Можо жил в Японии и не мог быть непосредственным участником событий, развивавшихся на родине. Но события эти — «движение 4 мая» — пробуждали в нём оптимизм, придавали силы его поэзии. А теперь, по возвращении в Китай, он вплотную столкнулся с печальной действительностью. Поэтому в третьем разделе сборника «Богини» звучат мотивы разочарования. Безрадостным показался поэту Шанхай, в котором чужеземцы чувствовали себя господами, и откликом на возникшие у него чувства и мысли явилось стихотворение «Шанхайские впечатления» (апрель 1921):
Город представился Го Можо кладбищем, где похоронено всё живое и национальное. «Мчавшиеся по улицам автомобили, коляски… казались похожими на катафалки»[111],— рассказывает он об этом времени в своей автобиографии.
В нём заговорило национальное сознание, попранная гордость китайца:
восклицает поэт. Последними двумя строчками Го Можо начинает и заканчивает это стихотворение, подчёркивая его лейтмотив.
Почти такое же настроение и в цикле из шести стихотворений, написанных тоже в апреле,— «Путешествие на озеро Сиху». Поэт страдает за своих соотечественников, оскорблённых, униженных. Он видит моральное разложение части китайцев, стимулируемое и поощряемое «теми, что пришли с Запада».
стенанием вырывается у Го Можо.