То же настроение и в другом стихотворении — «Завоюем»:
Здесь уже у художника совсем иная позиция, чем в «Богинях». Его «богини» ждали, когда кончится война, чтобы потом создавать «новое солнце». А теперь поэт хочет сам собственной «плотью и кровью» поднять грозную бурю, которая разрушит старый мир, он твёрдо и решительно идёт завоёвывать «новый мир с новым солнцем».
Тем, кто борется за это новое солнце, не страшны никакие трудности, их воли не сломит террор; на смену погибшим героям поднимаются сотни новых несгибаемых борцов:
(«Террор, подобный огню и яду», январь 1928 г.)[175]
Белый террор свирепствует на родине поэта, и Го Можо передаёт это с помощью метонимического образа: вокруг «белым-бело». Он обращается к классике, используя любимый в народе образ героя средневекового романа «Путешествие на Запад» царя обезьян Сунь Укуна, любое желание которого исполнялось, стоило ему лишь подуть на вырванный у себя волосок.
Многие стихотворения сборника «Возвращение» датированы январём 1928 г.: этот месяц был очень плодотворным для Го Можо, он мог написать несколько стихотворений в день. Для сюжетных построений, для сравнений и метафорических образов Го Можо, как и раньше, часто обращается к исторической действительности своей родины, к народным преданиям и легендам. Например, мы встречаем в его стихах имена Чэнь Шэ и У Гуана — вождей крестьянских восстаний Ⅲ в. до н. э., имя Цинь Ши-хуана, основателя Циньской династии, правившего в 221 — 207 гг. до н. э. («Вспоминаю Чэнь Шэ и У Гуана») и др.
«Когда писатель покидает родину…»
На родине Го Можо ежеминутно грозила опасность ареста, скрываться становилось всё труднее. В феврале 1928 г. тяжело больной поэт был вынужден эмигрировать в Японию.
В Токио положение Го Можо и его семьи было очень тяжёлым. Денег не хватало на еду, одежду, топливо. Кроме того, мучил постоянный надзор японской полиции. В августе 1928 г. поэта арестовали, и он несколько дней просидел в тюрьме. «Со времени приезда в Токио ни минуты не чувствовал себя свободным, целыми днями за мной следит полиция. Ну, невозможно жить, прямо-таки невозможно!» — вспоминала Мэй Ди слова Го Можо, сказанные в 1931 г.[176] А в это время на родине поэта бросали в тюрьмы молодых людей, читавших его книги. Когда журналы «Вэньи синьвэнь» и «Душу юекань» провели опрос читателей, большинство из них назвало лучшим писателем современности Го Можо. Но написанное и переведённое поэтом в это время почти не печатали; издательства чурались его работ, цензура их запрещала.
Наступили годы, когда Го Можо почти не писал стихов: юношеская приподнятость настроений улеглась, условия жизни стали невыносимыми; подавляла вечная полицейская слежка, сказывалась и оторванность от родной земли. «Когда писатель покидает родину, отрывается от её реальной действительности, он не в состоянии ничего написать»[177],— утверждает сам поэт.
Все своё время он отдаёт научной работе: занимается изучением памятников древней культуры: надписей на костях, «Ицзина» («Книга перемен»), «Шуцзина», изучает творчество Цюй Юаня.
К этому же времени относятся основные труды Го Можо по истории и археологии. Его книги, посвящённые исследованию китайского общества на ранних этапах развития, внесли немалый вклад в историческую науку: в работах «Эпоха рабовладельческого строя», «Бронзовый век» (обе они переведены на русский язык) и др. учёный выдвинул свою концепцию зарождения и развития рабовладельческого строя в Древнем Китае.
Одним из немногочисленных поэтических произведений, созданных Го Можо в годы эмиграции, было стихотворение «Поэзия и оборона».
Написано оно в 1936 г., к тому времени Северо-Восток страны уже несколько лет томился под пятой японского империализма, а иностранные державы — США, Англия, Япония — ожесточённо боролись между собой за колониальный раздел Китая. Чанкайшистская клика разоряла страну. В те дни коммунисты и лучшие представители революционно настроенных демократов поднимали народ на борьбу за освобождение своей родины, против японского империализма. В числе этих лучших людей был и непримиримый борец за справедливость, страстный патриот Го Можо.