«Другим оком» (ἐν τῷ ἑτέρῳ ὀφθαλμῷ) созерцает он «Славу святого естества Божия» (τὴν δόξαν τῆς φύσεως αὐτοῦ τῆς ἁγίας) [1952]. Таким образом, «созерцание судеб Божиих и видимых тварей» составляет «первую ступень гносиса» [1953]. На этой ступени «созерцание есть ощущение божественных таин, сокровенных в вещах и в их причинах» [1954]. Следовательно, «начало» созерцания – «удивление» «устроению существ разумных и великому о них попечению Божию». «Воспламенение любви к Богу, возгорающейся в сердце», происходит тогда, когда человек «о всех тварных природах и о всяком встречающемся ему предмете (ἐν παντὶ πράγματι σοναντῶντι) станет размышлять разумно (ἀδολεσχήσει συνετῶς), входить о них в исследования (ἐξετάσει) и рассуждать духовно (διακρίνει ἐν αὐτοῖς πνευματικῶς) [1955], пребывая своим разумом в созерцании чувственных предметов (διανοεῖσθαι ἐν τῇ θεωρίᾳ τῶν αἰσθητῶν)» [1956]. Только после и вследствие этого «человек начинает возбуждаться к божественной любви» (κινεῖσθαι εἰς θεῖον ἔρωτα) [1957].
Таким образом, изощренность духовного ока в христианском мистике–подвижнике не устраняла с поля его зрения мір, это прекрасное дело Божие, а напротив, позволяла ему проникать в сокровенные мысли Божии, осуществившиеся и осуществляющиеся в устройстве міра и его «управлении», делала его способным за видимыми явлениями созерцать Держащего всю природу и весь мір, Дающего всему существующему «жизнь, дыхание и все». Препод. Исаак в ярких, художественных чертах изображает содержание созерцательного подвига пустынника, который, весь предавшись «глубокому пустынному безмолвию» (ἐν τῇ πολλῇ ἡσυχίᾳ τῇ ἐν τῇ ἐρήμῳ) [1958] не обращает ни малого внимания на жизнь настоящую, по причине «весьма великого наслаждения своим занятием» [1959].
Для такого «безмолвника» весь мір терял, по–видимому, всякое значение, бесследно пропадал для его духовного взора, который не имел уже, как можно было бы думать, ни повода, ни побуждения обращаться к созерцанию чего–либо сотворенного, как и вообще не естественно от высшей деятельности обращаться к низшей, элементарной. И действительно, безмолвник «забывает себя и естество свое и делается как бы человеком, который… вовсе не памятует о сем веке (μὴ ποιούμενος μνήμην τοῦ αἰῶνος τούτου παντελῶς), будучи занят мыслью о величии Божием» (περὶ τῆς μεγαλωσύνης τοῦ Θεοῦ) [1960]. «Мысленно представляя (λαμβάνων κατὰ νοῦν) славу будущего века и блага, по упованию уготованные праведным, пребывающим в духовной жизни и в Боге», – такой подвижник не содержит уже ни в мысли, ни в памяти того, что есть в этом міре (οὐκ ἐνθυμεῖται, οὐδὲ μνημονεύει τῶν τοῦ κόσμου τούτου) [1961]. Но такого состояния полной отрешенности от этого міра безмолвник достигает затем, чтобы снова вернуться к созерцанию тварного міра [1962], хотя уже и с другой, новой и высшей точки зрения. Когда он достигает возможного совершенства в созерцании «будущего века» (ὅταν ἐν τούτοις μεθυσθῇ), то «снова переносится оттуда созерцанием к этому веку, в котором еще живет» [1963].
Утонченному взору подвижника этот мір и его история представляются тогда в их подлинном смысле и основном религиозно–нравственном значении, в главных моментах Божественного домостроительства о спасении человека и всего міра [1964].
«А отсюда» безмолвник возносится умом своим к тому, что предшествовало сложению міра, когда не было никакой твари, – ни неба, ни земли, ни ангелов, ничего из приведенного в бытие, а также и к тому, как Бог, по одному благоволению Своему, привел все из небытия в бытие, и всякая вещь предстала пред ним в совершенстве. И снова снисходит умом своим ко всем созданиям Божиим, обращает внимание на чудесность тварей Божиих, на премудрость произведений Бога [1965]. Так. обр., «созерцание» даже безмолвника обнимает собою и охватывает в большой целостной картине не только «век будущий», но и «век настоящий», хотя последний и созерцается с точки зрения первого.
1953
Λ. XXIII, σ. 138: ἐντρυφῆσαι ἐν τῇ θεωρίᾳ τῶν κριμάτων τοῦ Θεοῦ καὶ τῶν ὁρωμένων κτισμάτων… ἐστὶ πρώτη τάξις τῆς γνώσεως.
1954
Λ. XXX, σ. 193: θεωρία ἐστὶν αἴσθησις τῶν θείων μυστηρίων τῶν κεκρυμμένων ἐν τοῖς πράγμασι καὶ τοῖς αἰτίαις. Cp. Epist. IV, σ. 566.
1959
Ibid…. οὐδὲ προσέχειν τῷ βίῳ τούτῳ τὸ σύνολον, διὰ τὴν μεγίστην ἡδονὴν τῆς ἀδολεσχίας αὐτοῦ…
1962
Продолжительная и полная отрешенность от созерцания этого міра по наблюдению и сознанию самих аскетов, и не возможна для человека, а в некоторых случаях даже вредна для него, именно для его нравственного совершенства. И. Кассиан приводит слова аввы Моисея о том, что «невозможно человеку, связанному немощью плоти, непрестанно созерцать Бога и быть неразлучным от Него» (inhaеrеrе Dеo fugitеr еt contеmplationi еjus, quеmadmodum licitis, insеparabilitеr copulari, impossibilе еst homini ista carnis fragilitatе circumdеto). Collat. I. с. XIII, col. 497BC.
О Макарии A. в Лавсаике рассказывается, что он решился, прошедши уже всю подвижническую жизнь, достигнуть того, чтобы его ум, в продолжение только пяти дней, не отвлекался от Бога, и ни о чем другом не помышлял, но к Нему Одному обращен был (ἠθέλησα πέντε ἡμερῶν μόνον τὸν νοῦν μου ἀπὸ τοῦ Θεοῦ απερίσπαστον ποιῆσαι, καὶ μηδὲν ὁλως ἐννοῆσαι, ἀλλὰ ἐκείνω μόνῳ προσανασχεῖν). Однако уже на третий день он оставил свое намерение, будучи не в состоянии сохранить ум свой неразвлеченным и нисшел к созерцанию этого міра (…ἀπέστην τῆς προθέσεως ταύτης τῇ τρίτῃ ἡμέρᾳ, μὴ δυνηθεὶς λοιπὸν ἀπερίσπαστον μου ποιῆσαι τὸν νοῦν, ἀλλὰ κατῆλθον εἰς θεωρίαν τοῦ κόσμου τούτου…). Historia Lausiaca. с. XIX–XX, col. 1058CD–1059A.
1963
πάλιν μετανίσταται ἐκεῖθεν ἐν θεωρίᾳ αὐτοῦ περὶ τοῦ αἰῶνος τούτου, ἐν ᾧ ἐστίν ἀκμήν...