Волевая деятельность будет состоять в служении Богу [758] и сонму совершенных личных тварей по началам чистой, святой любви [759].
Внешним, видимо наблюдаемым отличием и символическим покровом, имеющим облечь прославленные тела христиан–праведников, будет служить их светоносное, – окружённое, проникнутое светом, сияющее и озаренное состояние. «Тогда праведники воссияют (ἐκλάμψουσιν), как солнце, в царстве Отца их» [760].
Удовлетворение самых глубоких, интимных, возвышенных потребностей человека – господство в нем вечной жизни – необходимо должно сопровождаться в нем, как своим сопутствующим моментом, состоянием высшего блаженства.
«Душа по природе своей христианка». Нормативные требования христианства не являются для человеческого духа чем–либо посторонним, чуждым, далеким, несоизмеримым с его собственными запросами и потребностями, – нет; напротив, христианство – и только оно одно – отвечает всеми своими сторонами, всеми своими требованиями именно самым существенным, специфическим, неискоренимым, глубочайшим нуждам и запросам человека. При этом освещении только и открывается действительный смысл глубоко трогательных слов Господа: «придите ко мне, все труждающиеся и обремененные, и я успокою (ἀναπαύσω) вас; возьмите иго мое на себя и научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем, и найдете покой (ἀνάπαυσιν) душам вашим; ибо иго Мое благо, и бремя Мое легко». [761].
Удостаиваясь общения с Богом, христианин, вместе с тем, находит в Боге и свой истинный «покой»; внутреннее состояние христианина в земной жизни по-преимуществу, а в царстве славы безраздельно, вполне и исключительно является поэтому состоянием восторженной радости [762], полного, ничем невозмущаемого мира [763]. Такого полного, совершенного, глубокого, непоколебимого «мира», который захватывал бы всю область человеческого «сердца», проникал все его «помышления» (τὰ νοήματα) [764], не может дать весь строй «міра» со всеми его призрачными, скоропреходящими радостями [765], – христианской радости «никто» не может «отнять» [766] от человека, хотя бы истощены были для этого все доступные мирскому могуществу средства [767].
Пусть «мір» совне представляется царством утех и веселья [768], а жизнь истинного христианина иногда тонет в море его собственных слез по причине нищеты, убожества, лишений [769] , пусть он захлебывается по временам в крови преследований и мучений. Нет истинной радости в «міре», и нет настоящей неутешной печали в царстве Христовом [770], в области вечной жизни. Мірская радость слишком кратковременна, – она – перед «слезами» и мирской «смех» пред «рыданием» [771], тогда как временные, внешние «видимые» страдания христиан не исключают собою их радости [772], являющейся залогом и условием их полного и окончательного «торжества», совершенной «радости», «в явление славы» Христовой [773].
Таким образом, христианству ни в каком случае не может быть присвоена пессимистическая окраска, которую так старательно навязывают ему многие его комментаторы, судящие о христианстве с тенденциозной, заранее предрешенной точки зрения и приводящие в подтверждение её те или другие отдельные выдержки и выражения из Св. Писания и отцов Церкви…
Нет, – христианство, призывая человека к победе над миром и давая ему уверенность в достижении такой победы, сообщая действительные силы и средства для её реального осуществления [774], способствует бесконечному подъему самочувствия христианина, развивает в нем бодрое сознание и восторженное чувство действующей в нем и чрез него, все преодолевающей божественной Христовой мощной силы, так что, вместе с Апостолом, всякий истинный христианин может уверенно и радостно воскликнуть: «все могу в укрепляющем меня Иисусе Христе» [775].
759
Cp. 1 Кор. XIII, 8. Ср.
760
Мф. XIII, 43; (ср. Рим. XII, 3). Такое именно, облеченное светом, светоносное состояние тел праведников предуказывалось, как своим высочайшим прототипом, фактом преображения Господа, когда «просияло лицо Его, как солнце, одежды же Его сделались белыми, как свет» (Мф. XVII, 2 ср. ст. 5; Мрк. IX, 3; Лук. IX, 29).
773
Ср. 1 Петр. IV, 13; ср. 2 Кор. IV, 16; «кратковременное, легкое страдание наше производит в безмерном преизбытке вечную славу, когда мы смотрим не на видимое, но на невидимое; ибо видимое временно, а невидимое вечно».