Итак, центр тяжести даже, так называемых, «плотских» страстей лежит несомненно в психической области, и именно есть акт волевой по преимуществу. Эта мысль очень часто и с особенным ударением, для нас очень знаменательным, раскрывается свв. отцами–аскетами.
По учению напр., св. И. Златоуста, должное, нормальное состояние тела бывает тогда, когда оно повинуется душе (ἀρετὴ γὰρ σαρκὸς τὸ ὐποτετάχθαι τῇ ψυχῇ), тогда как, наоборот, господство его над душою является злом (κακία δὲ τὸ ἄρχειν ψυχῆς). Плоть тогда хороша, когда душа вполне владеет ею, удерживая в должных границах её порывы [1135]. Напр., «объядение» (ἡ τρυφή) происходит не по телесной нужде, а вследствие невнимательности души: для тела нужна пища, а не объядение (ἡ τροφή, οὑχὶ ἡ τρυφή τῆς τοῦ σώματος ἀνάγκης). Все остальное, кроме необходимых потребностей тела, принадлежит душе [1136].
Таково же точно по своему смыслу и учение св. Антония В. По словам этого подвижника, «в теле находится естественное возбуждающее его движение; но оно не производит своего действия, если на то не последует согласия души; ибо хотя оно (действительно) присуще телу, но не противостоит (очевидно душе) и не понуждает (ее)» [1137]. Представим, наконец, и учение по данному вопросу преп. Максима Исповедника, который и в настоящем случае, как и во многих других, совершенно точно формулирует сущность учения предшествовавших ему свв. Отцов. По его словам, «порок есть погрешительное суждение о мысленных представлениях, сопровождаемое неправильным употреблением вещей» [1138]. Например, правильное, суждение о совокуплении с женою (ἐπὶ τῆς γυναικός) бывает тогда, когда целью его поставляется деторождение (παιδοποιία). Но кто при этом имеет в виду сладострастие (собственно удовольствие) (εἰς τὴν ἡδονὴν ἀποβλεψάμενος), Тот погрешает в суждении (περὶ τὴν κρίσιν) [1139], недоброе считая добрым (τὸ μὴ καλὸν ὡς καλὸν ἡγησάμενος) [1140]. Таким образом, «не пища зло, но чревоугодие; не деторождение, но блуд; не деньги, но сребролюбие, не слава, но тщеславие; а если так, то нет в природе зла (οὐδὲν ἐν τοῖς οὖσι κακόν), кроме злоупотребления, которое случается от невнимания ума к действиям естественным» (ἐκ τῆς τοῦ νοῦ ἀμελείας περὶ τὴν φυσικὴν γεωργίαν) [1141]. В частности «пища создана для двух потребностей, – для питания и врачевания». Поэтому, «принимающие ее не с этими намерениями (πάρεξ τούτων), употребляя во зло данное Богом на пользу, осуждаются, как сластолюбцы (ὡς τρυφηταί). И во всех вещах неправильное употребление есть грех» (καὶ ἐπὶ πάντων τῶν πραγμάτων, ἡ παράχρησίς ἐστιν ἡ ἁμαρτία) [1142].
Таким образом, страсть можно определить, как сильное и длительное желание [1143], которое властно управляет разумным существом, фактически проявляясь не иначе, как при условии слабости «разума» (τοῦ νοῦ), т. е., иначе говоря, духа [1144].
Отсюда центр тяжести всех страстей вообще – и душевных и телесных – полагается свв. Отцами именно в духовной стороне человека, в её неправильном, поврежденном состоянии как самой в себе, так и в проистекающей отсюда её слабости по отношению к другим низшим силам и способностям человека. Говоря о различных страстях – проявлениях сластолюбия, – св. Григорий Нисский категорически утверждает, что все они произрастают из худого делания ума (ταῦτα πάντα τῆς πονηρᾶς τοῦ νοῦ γεωργίας ἐστίν), из помрачения разума [1145]. «Ибо, если страсть лишится содействия помыслов (λογισμῶν), то раздражительность останется чем–то скоропреходящим и бессильным» [1146]. Именно «худое делание разума» является почвой, необходимым условием, существенным фактором происхождения, развития и укрепления «страсти» [1147]. Отсюда центральным, фундаментальным, главным слагающим и образующим ее элементом является «помысл» (ὁ λογισμός), – разумеется, «помысл» с определенной, специфической нравственной окраской и внутренним содержанием, – заимствовавший свое «качество» от характера и содержания «страсти» [1148], называемый обычно в аскетической литературе злым, дурным помыслом, – ὁ πονηρὸς λογισμός [1149], κακὸς λογισμός [1150], нечистым – ὁ ῥυπαρὸς λογισμός [1151]; постыдным – αἰσχρὸς λογισμός [1152]; невоздержным – ἀκόλαστος λογισμός [1153], нечистым – ἀκάθαρτος λογισμός [1154], вредным – βλαβερὸς λογισμός [1155], плотским – σαρκικὸς λογισμός [1156], страстным – ἐμπαθὴς λογισμός [1157].
1135
In Epist. ad. Ephеs. с. II. Homil. V, c. 4 T. LXII; col. 41; cp. Gеnеs. T. LIII, col. 189.
1137
Admonitionеs ad monachos. T. XL, col. 1083C–1084A. Scias corpori inеssе quеmdam naturalеm motum in еo ardеntеm, sеd is nеquaquam opеrator, uisi animaе accеssеrit consеnsus; nam corpori еst admistus tantum, movеtquе; at nеc obеst, nеc cogit. Cp. Apophthеgmata Patrum, § 22, col. 84A. (Vеrba Sеniorum V, col. 873D).
1138
Ἡ πάλιν κακία ἐστίν, ἡ ἐσφαλμένη κρίσις τῶν νοημάτων, ἧ ἐπακολουθεῖ ἡ παράχρησις τῶν πραγμάτων. Это учение близко напоминает учение стоиков о том, что всякий аффект возникает из недостатка суждения, из ложного мнения о добре и зле, и потому он прямо обозначается как суждение и мнение.
1143
Ср.
1144
По учению, напр., св.
1147
Вот почему «страсть» приписывается иногда и духу злобы. Ср., напр..
1149
Πονηρὸς имеет ближайшее филологическое родство с πόνος (также πένεσθαι, πενέστης, πένης, πενιχρός, πενία, πονεῖν).
Πόνος на языке после-гомеровском означает понятие труда и напряжения, иногда даже прямо страдания. (
Если πένεσθαι употребляется для обозначения обычных, обыденных работ прислуги; если πενέστης значит: слуга (S. 619); а πενόμενα – рабочий класс (S. 623); то πονηρός получает оттенок свойственного низшему классу и означает такой образ представлений и поведения, который свободного по происхождению уравнивает с низшим рабочим сословием, с состоянием рабов. (S. 612). Изредка в классической литературе πονηρός означает – подверженный страданию и труду. (S. 624). Такая филологическая генеалогия подтверждается и в позднейшее время – в патристической литературе. По словам, напр., св.
1151
1152
1153
1154