— Мой девиз — резать правду! — громко закончил Дельвиг.
Пушкин становится в позу и произносит следующее:
— Бедная, несчастная правда! Скоро совершенно ее не будет существовать: ее окончательно зарежет Дельвиг. (Шутки и остроты А. С. Пушкина).
• Был какой-то высокоторжественный день. Весь двор только что сел за парадный стол. П. Я. Башуцкий[5] стоял у окна с платком в руках, чтобы подать сигнал, когда придется «виват» из крепости палить. A. Л. Нарышкин как гофмаршал не сидел за столом, а распоряжался.
Заметив важную позу коменданта, Нарышкин подошел к нему и сказал:
— Я всегда удивляюсь точности крепостной пальбы и, как хотите, не понимаю, как это вы делаете, что пальба начинается всегда вовремя…
— О, помилуйте! — отвечал Башуцкий, — очень просто! Я возьму да махну платком вот так! И махнул взаправду, и поднялась пальба к общему удивлению еще за супом. Всего смешнее было то, что Башуцкий не мог понять, как это могло случиться, и собирался после стола сделать строгий розыск и взыскать с виновного. (Кукольник Н. В. Анекдоты).
• В старые годы московских порядков жила богатая барыня и давала балы, то есть балы давал муж, гостеприимный и пиршестволюбивый москвич, жена же была очень скупа и косилась на эти балы. За ужином садилась она обыкновенно особняком у дверей, через которые вносились и уносились кушанья Этот обсервационный пост имел две цели: она наблюдала за слугами, чтобы они как-нибудь не присвоили себе часть кушаний; а к тому же должны были они сваливать ей на тарелку все, что оставалось на блюдах после разноски по гостям, и все это уплетала она, чтобы остатки не пропадали даром. Эта барыня приходилась сродни Американцу Толстому[6]. Он прозвал ее; Тетушка сливная лохань. (Вяземский П. А. Старая записная книжка).
• За обедом, на котором гостям удобно было петь с Фигаро из оперы России: Cito, cito, piano, piano (то есть сыто, сыто, пьяно, пьяно). Американец Толстой мог быть, разумеется. не из последних запевальщиков. В конце обеда подают какую-то закуску или прикуску. Толстой отказывается. Хозяин настаивает чтобы он попробовал предлагаемое. и говорит: «Возьми. Толстой, ты увидишь, как это хорошо; тотчас отобьет весь хмель». — «Ах, Боже мой! — воскликнул тот, перекрестясь, — да за что же я два часа трудился? Нет, слуга покорный; хочу оставаться при своем». (Вяземский П. А. Старая записная книжка).
• Он же (Ф. И. Толстой) в одно время, не знаю по каким причинам, наложил на себя епитимью и месяцев шесть не брал в рот ничего хмельного. В самое то время совершились в Москве проводы приятеля, который отъезжал надолго. Проводы эти продолжались недели две. Что день, то прощальный обед или прощальный ужин. Все эти прощания оставались, разумеется, не сухими. Толстой на них присутствовал, но не нарушал обета, несмотря на все приманки и увещевания приятелей, несмотря, вероятно, и на собственное желание. Наконец назначены окончательные проводы в гостинице, помнится, в селе Всесвятском. Дружно выпит прощальный кубок, уже дорожная повозка у крыльца. Отъезжающий приятель сел в кибитку и пустился в путь. Гости отправились обратно в город. Толстой сел в сани с Денисом Давыдовым, который (заметим мимоходом) не давал обета в трезвости. Ночь морозная и светлая. Глубокое молчание. Толстой вдруг кричит кучеру: «Стой!» Сани остановились. Он обращается к попутчику своему и говорит: «Голубчик Денис, дохни на меня». (Вяземский П. А. Старая записная книжка).
• Платон[7] очень недолюбливал графа Шереметева[8], однако посещал иногда его великолепные обеды и праздники. Раз, когда Платон обедал у Шереметева, подали огромную рыбу.
— Какая это рыба? — спросил граф дворецкого.
— Лосось, Ваше Сиятельство.
— Надобно говорить лососина, — заметил Шереметев и, обращаясь к митрополиту, сказал: — Ваше Высокопреосвященство, вы человек ученый, объясните нам, какая разница между лосось и лососина?
— Такая же точно, Ваше Сиятельство, — отвечал Платон, — как между дурак и дурачина. (Воспоминания И. М. Снегирева).
• Он (Н. В. Гоголь) бывал шутливо весел, любил вкусно и плотно поесть и нередко беседы его с Михаил Семеновичем Щепкиным[9] склонялись на исчисление и разбор различных малороссийских кушаньев. Винам он давал названия квартального и городничего, как добрых распорядителей, устрояющих и приводящих в набитом желудке все в должный порядок, а жженке, потому, что зажженная, она горит голубым пламенем, давал имя Бенкендорфа (намек на голубой мундир Бенкендорфа). «А что? — говорил он Щепкину после сытного обеда, — не отправить ли теперь Бенкендорфа?» (Шутки, остроты и избранные мысли Н. В. Гоголя).
5
6