Листки эти заставляют нас вновь пережить тревогу, не терпение, разочарование скудоумием и бездействием полиции, все то, что пережили тогда — болезненней и драматичней — родные Этторе Майораны.
Но в них содержатся и доводы другой стороны — полиции. Объектом расследования — согласно официальной формулировке и, стало быть, объективно — являлось "исчезновение с целью самоубийства". Налицо были два письма семье и другу, — где ясно излагалась цель, а во втором письме также способ и час ее осуществления. И если в одиннадцать часов вечера 25 марта в Неаполитанском заливе этого не случилось, полиция по опыту и статистике склонна была заключить, что произошло это позже и в другом месте. Приняться выяснять, где и когда, значило бы просто терять время. Не требовалось ничего предотвращать, никого наказывать только найти труп. Решение такой задачи представляло важность для семьи: по-пиранделловски6 с этим были сопряжены скорбная, с годами все более смиренная уверенность, похороны, некрологи, траурные одежды, установка надгробья, куда можно было бы приходить; ни для полиции, ни, как выражаются американцы, для широкого круга налогоплательщиков важности оно не представляло. И даже если допустить, что Этторе Майорана не покончил с собой, а скрылся, то и тогда речь шла бы о поисках безумца. В общем, не стоило "отвлекать" людей ради розыска трупа, который мог обнаружиться только случайно, или же безумца, который (как подсказывали опять же опыт и статистика) рано или поздно где-нибудь объявится, и о нем сообщат.
Что Майорана не умер или, будучи жив, не лишился рассудка, не знала и помыслить не могла не только полиция, но и никто другой. Данный случай оставлял две версии: смерть и безумие. И, допусти полиция существование какой-нибудь иной версии, примись она искать Этторе Майорану живого и, как принято выражаться, в здравом уме, в безрассудство впала бы она сама. Впрочем, в тот момент никакая полиция — и уж тем более итальянская — не заподозрила бы, что исчезновение Майораны — результат исполнения продуманного трезвого замысла, и никакая полиция не смогла бы ему помешать. Ведь это значило вступить в борьбу с умнейшим человеком, который решил исчезнуть и с математической точностью рассчитал, как этого достичь. Ферми7 скажет: "Если бы Майорана, с его головой, задумал исчезнуть или устроить так, чтобы труп его не нашли, ему бы это наверняка удалось". Только один следователь согласился бы вступить в такого рода борьбу — шевалье С. — Огюст Дюпен из рассказа Эдгара По. Но полиция — какой она была, какая есть, какой не может не быть… Тут кстати вспомнить то, что Бергот в "Поисках" говорит о докторе Котаре и о медиках вообще: "Осел! Даже если предположить, что это не мешает быть хорошим врачом, в чем я, однако, сомневаюсь, то это мешает быть хорошим врачом художников, врачом людей интеллигентных… У интеллигентных людей болезнь на три четверти проистекает из их интеллигентности. Им, во всяком случае, требуется врач, разбирающийся в их болезни. А разве Котар может вас вылечить? Он установил, что вы плохо перевариваете соусы, что желудок у вас не в порядке, но он не установил, что вы читали Шекспира… Котар найдет у вас расширение желудка — для этого ему не надо осматривать вас, оно уже у него в глазах. Вы можете его увидеть — оно отражается у него в пенсне"8.
Остальное — молчание.
О том, что Муссолини, узнав о деле из "прошения" матери Этторе и письма Ферми, по их настоянию потребовал у Боккини папку с материалами расследования и на обложке чеканными буквами вывел "приказываю найти", а Боккини позже менее твердым почерком приписал "мертвые находятся, исчезнуть могут живые"; о том, что возникли домыслы о похищении или бегстве за границу; что делом заинтересовались секретные службы; что поиски велись необычайно активно, даже лихорадочно, — документальных свидетельств обо всем этом семья не имеет, кроме копии "прошения" синьоры Майораны и письма Ферми. Не исключено, что "прошение" какое-то впечатление на Муссолини произвело, чего никак нельзя предположить о письме Ферми.
Конец июля 1938 года. Четырнадцатого был опубликован "Расовый манифест"9. Ферми чувствовал себя неспокойно и уже подумывал об эмиграции. Режим же оказался по отношению к нему в затруднительном положении: как Меацца был "номер один" в футболе, так Ферми был "первым номером" в физике, к тому же членом Итальянской академии, причем самым молодым. Этот непростой вопрос требовалось решить, и можно представить, с каким облегчением была воспринята весть о том, что Ферми получил Нобеля (пренебрегши на церемонии римским приветствием[15]) и удрал в Соединенные Штаты. Таким образом, письмо Ферми было в тот момент некстати и могло возыметь противоположное действие. В том числе и из-за тона: так разговаривает специалист с человеком посторонним. "Без колебаний и без всякого преувеличения заявляю Вам, что из всех итальянских и иностранных ученых, с которыми мне довелось близко общаться, наибольшее впечатление глубиной своего ума произвел на меня Майорана. Способный как разрабатывать дерзкие гипотезы, так и весьма критически оценивать свою и чужую работу, опытнейший счетчик и прекрасный математик — никогда, впрочем, за завесой цифр и алгоритмов не теряющий из виду реальную суть физической проблемы, — Этторе Майорана в высшей степени наделен тем редким сочетанием качеств, которые обычно присущи теоретикам высокого класса…" Учитывая цель письма, скорее следовало бы выразиться так: "Вы прекрасно знаете, кто такой Этторе Майорана…" — поскольку ни у кого в Италии года 1938-го не возникло бы и тени подозрения, что Муссолини может чего-то не знать.
15
На то, что Ферми не поднял руку в римском приветствии, а просто протянул ее королю Швеции, итальянские газеты откликнулись язвительными комментариями. Тому, кто не жил при фашизме, трудно вообразить, какие беды мог навлечь на себя человек, по рассеянности вместо римского приветствия пожавший другому руку. В той же комедии 'Рафаэль" есть эпизод, из которого видно, какими мучительными, неразрешимыми проблемами была чревата отмена рукопожатия:
— Простите, федерале (руководитель местной организации фашистской партии. — Прим, пер.), если король, как ожидается, приедет в наш городок и протянет мне руку, что мне делать?
— Протянет вам руку? Да, тут есть над чем подумать… Если он протянет вам руку… Подойдите сюда! Предположим, я король.
— А я кто? Это я чтобы знать, как себя вести…
— Вы — тот, кто вы есть на самом деле — политический секретарь. Как вас зовут?
— Горгони.
— Политический секретарь Горгони! Приветствуйте меня! Приветствуйте, говорю.
— Салют королю!
— Нет, нет, нет… Вы должны сказать: "Салют дуче!"
— Но вы же король.
— Вас это не должно волновать! Вы говорите: "Салют дуче!"
— Ладно, так и скажу.
— Не опускайте руку! Я вам протягиваю свою… Нет, нет, нет! Поменяемся ролями. Я — это вы. Я — политический секретарь Горгони. Смотрите на меня внимательно. А вы — король… Нет, вы слишком высокий. Садитесь! Подойдите вы, Скармакка. Вы — король. Нет, король я. А вы — политический секретарь Горгони.
— Почему это я — Горгони? Я хочу быть перед королем самим собой.
— Хорошо, вы это вы. Поднимите руку! Я протягиваю вам свою вот так. Вы поднимаете руку еще выше.
— А если король, избави бог, подумает, что я не хочу пожать ему руку из гордости, и обидится?
— Его величество никогда не думает… В общем, все это ерунда, такого никогда не случится. Садитесь! Как можно спрашивать такие глупости?