Среди тех, кто мог бы сделать для Гитлера атомную бомбу, предпочтение отдавалось, безусловно, Вернеру Гейзенбергу. Физики, делавшие бомбу в Америке, были одержимы идеей, что работает над нею и он, и один из них, отряженный вслед за авангардом американской армии для охоты на немецких физиков, воображая, что где Гейзенберг, там непременно и завод по производству атомной бомбы, в поисках его лихорадочно прочесывал германскую территорию по мере занятия ее союзниками. Но Гейзенберг не только не начинал разрабатывать проект создания атомной бомбы (не будем обсуждать, смог бы он создать ее или нет: спроектировать, безусловно, мог), но всю войну мучительно опасался, что она будет создана другими, на той стороне. К несчастью, опасение не было беспочвенным. И он пытался — пускай неумело — дать знать тем, другим, что он и оставшиеся в Германии физики делать бомбу не намерены и не в состоянии; неумело — потому, что счел возможным использовать как посредника своего учителя, датского физика Бора. Но Бор еще в 1933 году слыл впавшим в детство; об этом пишет Этторе Майорана отцу, а потом матери, сначала из Лейпцига, до знакомства с Бором и, стало быть, основываясь на словах Гейзенберга или кого-то из его окружения, а потом из Копенгагена, уже после встречи: "Первого марта отправляюсь в Копенгаген к Бору — главному творцу лежащих в основе современной физики идей; он постарел и заметно впал в детство…"; "Бор дней на десять уехал. Сейчас он отдыхает с Гейзенбергом в горах. Вот уже два года он упорно обдумывает одну проблему и в последнее время стал выказывать явные признаки усталости". Можно представить себе, как обстояло дело семь лет спустя, в 1940 году. Бор понял нечто противоположное тому, о чем Гейзенберг со всей осторожностью хотел известить работавших в Соединенных Штатах коллег[19].
Так или иначе, будь мир более гуманным, более внимательным и правильно выбирающим себе ценности и мифы, Гейзенберг был бы удостоен более высокой, особой оценки в сравнении с другими, кто работал в те же годы в области ядерной физики, — с учеными, которые бомбу создали, вручили, с радостью встретили известие о ее применении и только потом (да и то не все) почувствовали растерянность и угрызения совести.
В Германии по настоянию Гейзенберга Майорана опубликовал упомянутую им в одном из писем работу по теории ядра. Больше не сделал ничего. И изучать ему, кроме немецкого языка, было нечего.
То, что происходит в те месяцы в Германии — приход к власти Гитлера, принятие расистских и антисемитских законов, катастрофическое положение в экономике, благоприятствующее нацизму безразличие людей, — он воспринимает вроде бы как бесстрастный наблюдатель. Если и позволяет себе выносить суждение, то восхищается Германией в целом, ее мощью. Конечно, на него, двадцатишестилетнего, выросшего в атмосфере фашизма и насаждаемых им иллюзий, не может не оказывать влияния то, что говорят об Италии Гитлер и немецкие газеты — а они отзываются восторженно о фашизме, о Муссолини, об успехах страны. Но оснований назвать Майорану, как делает кое-кто, поклонником нацизма это отнюдь не дает. Идет 1933 год. Антифашиста в Италии можно встретить только в карцере. Четырьмя годами раньше состоялось "примирение" государства и церкви: католики освободились от сомнений насчет фашизма, и епископы освящали фашистские значки, а Муссолини объявляли "человеком, посланным Провидением". Год назад в почетном карауле на выставке к десятилетию "фашистской революции" стоял сам Пиранделло. Маркони возглавлял Итальянскую Королевскую академию, созданную по инициативе Муссолини. Д'Аннунцио23 (единственный, кто в столь печальной ситуации развлекался и позволял себе в поведении двусмысленную небрежность) продолжал направлять Муссолини дружеские послания. Писатели, в антифашистском настрое которых потом, когда война была проиграна и фашизм пал, не смел усомниться никто, слагали режиму и дуче гимны (и вроде бы один во время войны в Испании дописался до того, что назвал расстрел республиканцев франкистами "бодрящим удовольствием").
19
Но хотя Майорана приводит и другие характерные подробности поведения Бора, говорить о том, что он впал в детство нельзя, коль скоро союзники приложили во время войны столько усилий, чтобы вывезти его из оккупированной немцами Дании. Возможно, он казался таким оттого, что постоянно пребывал в крайней рассеянности. Но впавший в детство или просто рассеянный, в сказанном Гейзенбергом он, безусловно, увидел скорее угрозу, чем продиктованное тревогой успокоительное сообщение.