В том, что, рожденный на Сицилии, за две тысячи с лишним лет не давшей ни одного ученого, — там, где отсутствие науки, если не отказ от нее, сделалось формой существования, — он стал ученым, уже заключалось противоречие[21]. То же, что наука была частью его, неотъемлемой функцией, мерой его бытия, наверняка его тяготило — тем более что он смутно ощущал: несомое им гибельное бремя объективируется в конкретных изысканиях и в раскрытии некой тайны природы, оно внедряется в жизнь людей, растет, распространяется, как смертоносная пыль. "Я покажу тебе ужас в пригоршне праха", — сказал поэт. Мы думаем, что Майорана увидел ужас в пригоршне атомов.
Видел ли он атомную бомбу? Лица сведущие — в особенности те, кто бомбу создал, — это решительно исключают. Мы же можем только перечислить касающиеся Майораны и истории расщепления ядра сведения и факты, из которых вырисовывается тревожная картина. Для нас, несведущих, для нас, невежд.
В 1931 году Ирен и Фредерик Жолио-Кюри истолковали результаты некоторых своих экспериментов как "эффект Комптона на протонах"35. Читая их толкование, Майорана — единодушно свидетельствуют Сегре и Амальди — сразу сказал то, что было изложено Чедвиком36 17 февраля 1932 года в письме, адресованном английскому журналу "Nature". Но только Чедвик, если верить заголовку письма, предлагал свою трактовку как возможную, а Майорана тотчас же уверенно и иронично произнес: "Ну и глупые, открыли нейтральный протон и сами того не заметили".
В 1932 году, за шесть месяцев до появления труда Гейзенберга об обменных силах, Майорана, как мы видели, изложил ту же теорию коллегам по Римскому институту и отверг их уговоры ее опубликовать. После выхода работы Гейзенберга он отметил, что тот сказал по данному поводу все возможное и, "вероятно, даже слишком много". "Слишком много" с научной точки зрения или с этической?
В 1937 году Майорана публикует "Теорию симметрии электрона и позитрона", которая, насколько мы понимаем, вошла в обращение лишь двадцать лет спустя, после открытия Ли и Янгом37 элементарных частиц и слабого взаимодействия.
Эти три факта свидетельствуют о глубине и быстроте интуиции, надежности метода, разнообразии средств и умении быстро выбрать среди них необходимые, что отнюдь не помешало бы Майоране понять то, чего не понимали другие, увидеть то, чего другие не видели, — в общем, оказаться впереди если не в изысканиях и достигнутых результатах, то в предчувствии, провидении, пророчестве. Амальди говорит: "Некоторые из проблем, которыми он занимался, применяемые методы и выбор математических средств для исследования этих проблем указывают на его природную склонность к опережению времени, которое граничит порой с пророчеством". А вот как высказался Ферми, беседуя в 1938 году, вскоре после исчезновения Майораны, с Джузеппе Коккони: "Видите ли, на свете существуют разные типы ученых. Фигуры второго и третьего ряда, которые прилагают все старания, но слишком далеко не уходят. Фигуры первого ряда, которым удается сделать чрезвычайно важные открытия, играющие в развитии науки фундаментальную роль. Но, кроме того, есть гении, как Галилей и Ньютон. Так вот, Этторе Майорана был из их числа. Майорана обладал тем, чего нет ни у кого другого; к несчастью, он был лишен того, что людям обычно присуще, — обыкновенного здравого смысла".
21
Данное утверждение, конечно, не означает, что с Сицилии за два с лишним тысячелетия не вышло ни одного ученого потому, что сицилийцы не способны к наукам. Но, безусловно, оно подразумевает наличие исторических причин, среди которых — более длительное, более постоянное, более агрессивное и вездесущее, чем в других областях Италии, присутствие инквизиции — испанской инквизиции. Этим же объяснима и ставшая общеизвестной "нерасположенность к наукам" испанцев. Точно так же из сказанного не вытекает, что на Сицилии со времен Архимеда до Майораны ни один человек не посвятил себя науке. Был Мавролик, были ботаники Бернардино из Укрии и Боттоне; был философ и естествоиспытатель Кампаилла; анатом Инграссиа, химик Каннидзаро. Непосредственными предшественниками Этторе Майораны можно считать "палермскую математическую школу" и даже одного его родственника — физика Квирино Майорану. Последний, профессор Болонского университета, всю жизнь пытался доказать, что теория относительности неверна, честно признавая бесплодность своих усилий, однако упорно их продолжая. Случай этот кажется нам "очень сицилийским". Любопытно, как складывались отношения и какие споры велись по поводу этой теории между дядей и племянником, между Этторе, который в нее верил, и Квирино, который отказывался ее признать.