Несмотря на свой чин и влияние, Алекс считал рискованным приглашать меня к себе в гости, но несколько раз приходил в ресторан и в театр с женой. Это была симпатичная темноволосая женщина с задумчивым и грустным лицом. Алексу было запрещено говорить ей, что он офицер ГРУ, и для ее же безопасности — на случай его ареста — он ни словом не обмолвился о своих связях с Западом. Все годы подготовки и работы в разведке он хранил свой секрет, тем самым обрекая себя на одиночество — и как хорошо я понимал это одиночество! Теперь же, как никогда, важно было, чтобы она оставалась в неведении, считая его обычным полковником Советской Армии. По признанию самого Алекса, эта фальшь омрачала ему семейную жизнь, держала его в постоянном напряжении. Он все время был повернут к ней только одной своей стороной и не мог расслабиться даже у себя дома — а возможность расслабиться была главным условием, чтобы не сойти с ума под гнетом постоянной опасности.
— Сложность в том, Гревил, — откровенно говорил он мне, улыбаясь своей обаятельной улыбкой, — что мне необходимы другие женщины, действительно необходимы. Не для того, чтобы отдать им свое сердце — это было бы слишком опасно, — а просто чтобы приятно провести время. Мне иногда нужно немножко сладкого, чтобы как-то забыться.
— Ну, в Москве девушек хватает, правда ведь?
— Да, но нужно быть очень-очень осторожным. Например, есть такая девушка Таня, с которой я не рискую встречаться чаще, чем раз в месяц. В ГРУ таких вещей не любят, и, кроме того, она может оказаться подсадной — это всегда возможно.
— А кто она — танцовщица?
— Нет, работает в Министерстве иностранных дел — по-вашему, в Форин Офисе. Видел бы ты, какая у нее фигура!
— А почему бы не пригласить ее сегодня вечером куда-нибудь вместе с нами?
— Мой бог, ни в коем случае! За нами, скорее всего, следят — нам нельзя появляться вместе с Таней. И потом, малышка неглупа: если она увидит, какие у нас с тобой тесные отношения, мысль у нее может заработать, а это совершенно ни к чему.
Перед моим отъездом из Москвы мы узнали две хорошие новости: во-первых, в июле Алекс должен снова приехать в Лондон на советскую промышленную выставку в Эрлз-Корт[31], где он будет, в частности, гидом мадам Серовой, которая посетит Англию с коротким гостевым визитом; во-вторых, в сентябре должна состояться еще одна советская выставка — в Париже, на которую, возможно, Алекс тоже приедет. Неожиданное приглашение от Левина из Комитета по науке и технике получил и я: "Мы надеемся, что вы посетите нашу выставку, мистер Винн. Она будет крупнейшей в Европе за всю ее историю. Будем рады увидеть вас там в числе наших гостей!" Я тоже буду рад: как ни хорошо было приезжать в Москву, чтобы получить у Алекса фотопленки и документы, но еще лучше, если Алекс мог приехать на Запад, где его ожидала целая команда офицеров союзных разведок.
В тот удивительно удачный год все казалось возможным. Перед моим отъездом мы пошли погулять по парку Горького. Пригревало солнце, деревья стояли в цвету. Стоя под огромным каштаном, розовая крона которого неподвижно прорисовывалась на фоне чистого голубого неба, Алекс глубоко вздохнул и широко раскинул руки, словно хотел обнять весь небосвод.
— Гревил, для нас нет ничего невозможного, ничего!
— Не говори так, — ответил я, — это нехорошо.
— Чепуха, это восхитительно! Ты только подумай: Лондон и Париж!
Я думал об этом в течение всего июня, пока был в Лондоне и в ожидании приезда Алекса усиленно готовился к встрече с ним.
В июле приехал Алекс. Его работа на выставке была не слишком обременительной, и практически единственной его заботой была опека мадам Серовой — но в этом ему с радостью помогали работники советского посольства: Павлов и его коллеги наперебой старались развлечь жену могущественного генерала, и это позволяло Алексу, приехавшему на более короткий срок, чем в апреле, сэкономить много времени.
Он остановился в одной из гостиниц Кенсингтона[32]. Как и во время его предыдущего визита, в соседнем доме был оборудован операционный центр. Вновь оказавшись среди друзей, Алекс буквально излучал оптимизм. Его энергия казалась безграничной. Ребята из разведки сказали мне, что дали ему прозвище Бессонное чудо. Именно к концу пребывания Алекса в Лондоне мне довелось выдержать необычный экзамен.
Руководители разведки к тому времени закончили анализ всей переданной Алексом информации. Ее объем был настолько внушительным, что если поначалу у них и были какие-то сомнения, то теперь они рассеялись. Он уже предоставил им военные и технические данные огромной важности — и готов был предоставить еще больше.