— Кто это там, милый?
— Есть у нас один крикун. Прости, но тут нужен телефон.
— Спокойной ночи, Левушка. И, пожалуйста, я тебя очень прошу…,
— Спокойной ночи, милая. Я тебя очень люблю, и мне очень плохо без тебя. Целую тебя, целую…
— Ну, что дома? — спрашивает Цион. — Все в порядке?
— Все в порядке, — автоматически повторяю я.
Осталась еще неделя. Осталась всего неделя. Сегодня — второй день. Или третий день? Без газет все дни перепутались…
Напротив меня раскашлялся во сне Авраам. Он кашляет долго, залпами, с какими-то рвотными судорогами, а затихая, всхлипывает и причмокивает, будто ест суп. Цвика опять забыл выключить приемник. Вылезаю из спальника и шарю в темноте вокруг его койки, пока не нахожу этот чертов транзистор в одном из ботинков.
У ворот, скрючившись на стуле, спит Ури. Автомат он сунул под ноги.
Лежу с полузакрытыми глазами и смотрю, как Цион вытаскивает из футляра очки, потом расправляет дицит[27] и натягивает штаны. Гудит голова, болят бока, хочется спать. Пять часов утра. Цион выбирается из палатки, закутывается в талит, и на фоне бесконечного песка его одинокая фигура превращается в большую белую птицу с черными полосками. Наверно, вот так и выглядели наши прадеды в земле Ханаанской. Заунывный мотив молитвы с ее монотонным "ай-яй-яй" разбудил каких-то мелких птах, и они взлетают из-за дюн парами, как боевая эскадрилья.
Цион скатывает талит и вынимает из сумки огурец, кусок хлеба и кефир в пластмассовом стаканчике. С ужина припас, думаю я.
— Спасибо, Господь, — бормочет он, — что послал нам еду и дал поесть в мире…
Он взбалтывает кефир и тут замечает, что я не сплю.
— Огурец хочешь?
— Давай.
Цион разламывает огурец пополам.
— А в России огурцы есть?
Песок вкраплен в огурец, как дробь. Песок царапает горло. Песок под ногтями.
— Цион, почему ты в синагоге не молишься?
— Идти далеко.
Ах да, сегодня — Суббота. Значит, Цион не поедет с нами в столовую и до вечера будет лежать и читать свои книги.
Я один раз был в нашей полковой синагоге. Небольшой такой домик с надписью "Синагога". Когда проходил мимо, меня ласково окликнул раввин: "Молиться идешь?" — "Нет". — "А книга? Это не Танах?" — "Нет, американский роман". Раввин пожевал губами и отвернулся.
Из любопытства я зашел внутрь. Там было несколько солдат, в основном — пожилых резервистов. Автоматы лежали на скамейках рядом с молитвенниками. Но самым поразительным была картина на стене, написанная маслом и пристроенная с правой стороны от Арон ха-Кодеш[28]. На этом полотне, разделенном по диагонали черной линией, были грубо намалеваны танк (внизу) и пушка (наверху). Этот шедевр батальной живописи сопровождала витиеватая надпись, выведенная крупными желтыми буквами "ЛО Б'ХАЙЛЬ В'ЛО Б'КОАХ!".
— Красиво, а?
Я оглянулся и увидел того же раввина в чине капитана.
— А как же это, картина — и в синагоге висит?
— Это не картина, — вздохнул раввин, — а эмблема! Можно сказать, лицо полка!
Вспомнив этот разговор, я спрашиваю Циона, что он думает о синагогальной картине. Он уже в молитвенном трансе и не сразу из него выходит. Повторяю вопрос. Цион трогает ермолку и морщится.
— Плохо, очень плохо! У сефардов запрещено. Совсем запрещено, чтобы во время молитвы других мыслей не было, чтобы ничего другого глаза не видели. А у ашкеназим можно. Это ж надо — в синагоге пушки с танками рисовать! Тьфу, прости Господи! Да это наверняка ашкеназим и нарисовали, тайманцы " и рисовать-то не умеют! В скольких синагогах в армии был — нигде такого не видел!
— Слушай, Цион, а вот надпись…
— Какая надпись?
— На картине этой. ЛО Б'КОАХ… и как там раньше?
— ЛО Б'ХАЙЛЬ!
— Да, хайль! Что это значит?
— А то и значит, что мы не только силой берем, не только танками.
— А чем же еще?
— Вот в этом-то все и дело, — усмехается Цион и собирает в щепоть свою бороденку. — Написано в Танахе: "Не воинством и не силой, но Духом моим"! Вон что они с Божьим словом делают! Где же Дух-то, а? Я тебя спрашиваю, куда они Дух подевали?
— Кто "они"?
— Ашкентозим[29], кто же еще? Когда мы приехали, они над нами смеялись, что у нас детей много; что старухи наши в штанах ходили и на срадьбах улюлюкали; что мы раввину руку целуем. Варварами нас называли. Они из нас второсортных ашкеназим хотели сделать, а мы первосортными тай-манцами хотим быть, понял?
Монолог Циона прерывает появление Цахи.
— Кто завтракать едет? — весело кричит он.