Я расстегиваю передний карман рюкзака и достаю из него перетянутый резинкой рулон десяток и двадцаток. Валентин смотрит на деньги, а потом разражается удивительно чистым громким смехом.
– Что? – спрашиваю я. – Что смешного?
– Да ничего. Просто теперь понятно, почему ты так благодушно ко всем настроен. Тебя же деньгами осыпают.
– Мне все равно люди нравятся. В большинстве своем они безобидны.
Он с отвращением фыркает:
– Если под словом «безобидны» ты подразумеваешь «скучны, лицемерны, своекорыстны», тогда, конечно, они…
– Слушай, что ты такой злой?
Он плотно сжимает губы.
– И не смотри на меня так, – говорю я со смехом. Словно кто-то отшлепал всю его семью. – Ты не обязан любить всех и каждого, но и нос задирать нечего: Мне ненавистно человечество и все то, что оно олицетворяет!
– Я не это сказал! – взвизгивает Валентин, его уши пунцовеют. – Мне ненавистны скучные, лицемерные и своекорыстные люди, а это, похоже, несоразмерно высокий процент населения. Вот… как-то так.
Я несколько секунд не решаюсь задать вопрос, который в итоге срывается с моего языка:
– Я тоже к ним отношусь?
Он утыкается взглядом в колени, но через минуту бормочет:
– Пока не знаю.
Крошечное допущение, но, как ни странно, я горд тем, что он еще не проникся ко мне ненавистью. Широко улыбаясь, я закладываю за голову руки и с удовлетворенным вздохом опрокидываюсь на спину.
Валентин бросает на меня взгляд – острый, как лазерный луч. Сам он худой, как палка, и, если я верно определил, среднего роста, но, поскольку я лежу, а он сидит, да еще пронзает меня непроницаемым взглядом своих бесцветных глаз, мне кажется, что он высится надо мной как Титан.
Потом он отворачивается и снова превращается в обычного подростка.
– Вообще-то ты интересный малый.
– Судя по твоему тону, для тебя это сюрприз.
– Сюрприз. Обычно люди не вызывают у меня интереса, никогда, но ты мне интересен. – Поразмыслив немного, он добавляет: – Так что, полагаю, можешь вычеркнуть это из списка своих запланированных дел.
Усмехаясь, я хватаю свой дневник и бросаю в него. Он, испуганно хохотнув, ловит тетрадь на лету и швыряет ее мне в лицо. Я не успеваю увернуться. Тетрадь врезается мне прямо в голову. Из глаз сыплются звезды.
– О боже! – вскрикивает он. – Больно?
Зрение снова возвращается ко мне, и я вижу на лице Валентина ужас и тревогу – забавнейшее зрелище. Я откидываюсь на траву и начинаю хохотать. Через секунду он подхватывает мой смех – поначалу нервно, затем как будто с облегчением. Чистый звук его голоса, словно свет, наполняет воздух. Наш смех отражается от кирпичного фасада западного крыла, от подрезанных розовых кустов, что дрожат в тени, лт громадного купола канзасского неба.
Кэт Скотт
Я постоянно слышу жалобы по поводу понедельника, но истинное зло недели – вторник. До выходных далеко, а ты уже выдохся. Во вторник пятым уроком у меня литература, тянется нестерпимо медленно. Я сижу словно в тумане, выжата как лимон, ничего не воспринимаю. Только и могу, что писать свой монолог из первого акта, лениво выводя слова на парте.
Ты говоришь мне: «Не будь неблагодарной, Фаина. Не кричи, Фаина; не задавай вопросов, Фаина; ни о чем не проси, Фаина! Молчи, Фаина!». Мне что, вообще не дозволено раскрывать рот, спрашивать о чем-либо? Пытаться что-то понять? Не дозволено стремиться к чему-то, жить? Ведь моя жизнь стекает, как капля меда с гребня – она скоро упадет, папа, неужели ты не видишь?
– Кэт, – обращается ко мне мистер Гарсия.
Я прикрываю рукой написанное.
– М-м, что? – Я пытаюсь не думать о том, что все двадцать пять одноклассников смотрят на меня.
– Просперо. По-твоему, что он символизирует?
Черт. «Буря»[44]. Не читала.
– Это имеет значение? – уточняю я.
– Ха, интересный вопрос. – Гарсия прислоняет к плечу свою указку. – Имеет ли значение символизм?
Он надолго умолкает, словно решает для себя, важно ли то, что его работа – ложь от начала до конца.
– Скажем так, – наконец произносит Гарсия. – Разгадывая символы, мы выступаем в роли Бога. Благодаря символизму мы представляем не просто действия и события, а видим более широкую картину. Любая история, если оценивать ее через призму символики, приобретает четкую структуру и выразительность. Символизм привносит порядок, которого мы не наблюдаем в хаосе реального мира. Что касается «Бури», символизм особенно важен в случае Просперо, которого часто называют… – Гарсия пишет на доске почерком, похожим на шрифт «таймс нью роман», – зеркалом Шекспира. Просперо автор, по сути, беззастенчиво наделяет собственным голосом.