Знаю.
Я пришла… Я хотела…
Знаю, повторяет он.
От его слов в легких вспыхивает огонь. Мое дыхание – густой пепел.
И как мы поступим? – спрашиваю я.
Не знаю.
Но ты меня любишь?
Конечно, я люблю тебя.
Верхушка моего сердца откидывается, как на петлях,
и мои страхи, вороны, вылетают.
Выплескиваются, словно черная краска.
Во всем теле появляется легкость, я розовею, будто заново на свет родилась.
Меня переполняет надежда.
Он протягивает ко мне руку. И я беру его ладонь в свою,
преодолевая чувство вины,
что тонкой пеленой колышется перед его глазами. Дэвид.
Его руки, легкие, как крылья, покоятся на моих плечах.
(Твои губы льнут к моим, естественно, как под воздействием силы тяготения,
одновременно грубо и нежно захватывают мою нижнюю губу,
я трогаю, я кусаю, я пробую на вкус.)
Я его пожираю.
(Звуки, рвущиеся из глубины моего горла, принадлежат тебе, все,
все твое.)
Я прижимаюсь к его телу. Между нами пролегает тонкая, как волос, линия разлома, почти незаметная.
Его изящные руки обнимают меня, притягивают к себе, ближе, ближе.
Мое тело пылает,
пощипывает, покалывает, пузырится.
Я остро осознаю это каждой клеточкой своего существа.
Ты тоже мне нужен, бормочу я, опаляемая жаром и болью.
Его губы на моих словно целительный бальзам. Смягчают муку. Джун, шепчет он, и это все.
Сияние и заходящее солнце, блаженство и всепоглощающее желание.
(Я чувствую тебя, укачиваю тебя, лелею тебя.)
Наконец мы разжимаем объятия…
Мне так тебя не хватало…
Так сильно…
шепчем мы в унисон, и наши тихие голоса сливаются, сплавляются.
Поцелуй, страстный поцелуй, обжигает, как огонь.
Он отстраняется, увлекая меня за собой,
и улыбается.
Я тоже расплываюсь в улыбке.
Как же мне сейчас хорошо!
Неделями я исходила потом,
пыхтела,
стремясь вкатить сизифов камень на эту вечную гору,
и вот: вершина.
Вот они. Его глаза. Они выводят меня на свет.
Час ночи. Я уже в тысячный раз испытываю силу воли, его и свою.
Его комната ни чуточки не изменилась: голые поверхности, пустой письменный стол, задвинутые ящики, обстановка скудная, мебель простая.
Бессодержательное пространство, не считая полок с его соседями:
Хемингуэй и Бьюкес, Кристи и Мартин, Маркес и Моррисон, Роулинг и – его самый лучший друг – Бард[58].
В них каждое слово с любовью прочитано
на все лады, уголок каждой страницы обтрепан от частого пролистывания.
Я забираюсь к нему на узкую кровать. Мы сливаемся в тесном объятии,
двухрядное движение на однополосной дороге.
Я поглаживаю его по подбородку; пальцы колет щетина.
Он убирает мои волосы. Что ты им сказала?
Ночую у Оливии. Не знаю. Мы должны открыть им правду.
Ты говоришь это в восьмисотый раз, Джун.
В восемьсот первый.
Я приникаю к нему всем телом. Он – раскаленная жаровня,
жарит меня немилосердно.
От него пахнет яблоком и чуть-чуть алкоголем. Я переплетаю свои ноги с его ногами.
Я знаю, что должны, говорит он. Но ты-то сама хочешь им сказать?
Конечно, нет. Он вздыхает, и его грудь медленно оседает под моей ладонью. То-то и оно.
Ну да. Я губами вожу по его ключице, по шее. Он урчит от удовольствия.
Я так рад, шепчет он. Признание. Рад за нас. Знаешь, как дурак, постоянно думаю о будущем.
Удивленная, я приподнимаю голову. Это что-то новенькое. Дэвид живет настоящим. Дэвид – приземленный прагматик. Дэвиду не свойственно давать волю фантазии и воображению.
Откуда это взялось?
Я тоже, шепчу я, а сама недоумеваю.
Я все время представляю, как ты окончишь университет и мы отправимся в путешествие. Посетим Бразилию, Индию.
Я улыбаюсь. Вопросы растворяются в мареве счастья и надежды.
Грецию, добавляю я сонным голосом. Олимп.
Мир здесь, с нами, в этой постели. Состеганные воедино континенты,