А высоко в южных небесах висел теперь отчетливо видимый хвост быстро удаляющейся комета Билы устремленной в космос.
На несколько мгновений профессор погрузился в раздумья. Наконец он заговорил.
– Джентльмены, – тихо сказал он, – я совершил серьезную и непростительную ошибку. Это отклонение в траектории кометы полностью объясняется возмущением, вызванным прохождением орбиты Юпитера. Я не могу себе представить, как это могло быть упущено из виду в моих расчетах, но я приношу и вам, и всему миру свои самые смиренные извинения. И подумать только, сколько страданий и паники я мог бы предотвратить, если бы только предвидел это. Но пусть вся вина и позор будут моими.
– Но, мой дорогой Монтескье, – нетерпеливо перебил президент, – что это за безумие? Разве вы не понимаете, что ваше предсказание по праву дало вам право считаться выдающимся математиком мира? Подумайте о славе, которую это принесет Франции. Альфонс Монтескье, французский Ньютон! Новая математика произведет революцию в мире!
– Нет, – серьезно ответил профессор, – я потерпел неудачу. Хотя я радуюсь спасению человечества, я не могу вернуться в мир. Мир скоро все забудет, и в ответ на постигший его ужас он потребует реванша. Скоро меня высмеют и, возможно, даже обвинят в том, что именно я вызвал панику своими ложными предсказаниями. Нет, друзья мои, я не могу вернуться. Я намерен оставаться там, где я есть. Вы были правы, поместив меня сюда, и я останусь.
И профессор сдержал свое слово.
КОНЕЦ
ОТСТУПЛЕНИЕ НА МАРС
Сесил Б. Уайт
ГЛАВА I
Солнце опустилось за западные холмы, оставив за собой великолепную массу красок. Я стоял там, пока сумеречная арка поднималась с востока, наблюдая, как тени стелются по суше и морю, в то время как слабые вечерние облака над головой становились кроваво-красными под последними лучами солнца.
Много раз я наблюдал за заходом солнца и вечерними тенями, в то время как ястребы-москиты парили над головой с жалобным писком или с жужжанием опускались на свою добычу. Никогда дважды одна и та же картина не удерживала меня, пока вдали не появились городские огни и мигающие огни береговых стражей не пронзили сумерки.
Когда я отвернулся, чтобы приступить к своей ночной работе, хруст шагов по гравийной дорожке нарушил вечернюю тишину. Подошел пожилой бородатый мужчина. Он поднимался по тропе, и я не заметил его, пока он не оказался почти рядом со мной.
Посетители моей маленькой обсерватории не редкость. Немногим, тем, кто проявляет интерес больший, чем любопытство, разрешается пользоваться прибором в тех редких случаях, когда он не занят фотографической или спектрографической работой.
– Мистер Арнольд? – спросил мой посетитель, когда он приблизился. – Я надеюсь, что я не навязываюсь. Я пытался дозвониться до вас сегодня, но безуспешно, и, поскольку мне сказали, что я найду вас здесь, я взял на себя смелость прийти повидаться с вами.
– Я как раз собираюсь открыться на ночь, – сказал я, – и если вы не возражаете, то я продолжу свою работу…
– Вовсе нет, вовсе нет, – ответил он, – я могу с таким же успехом поговорить с вами – то есть, если я не буду вам мешать?
Убедившись, что он не побеспокоит меня, он последовал за мной в обсерваторию и наблюдал, как я открываю ставни, закрывающие отверстие купола.
Сделав это и установив круг правого восхождения, я направил телескоп на первую звезду моей вечерней программы.
Когда я запустил экспозицию и внес необходимые данные в книгу наблюдений, я повернулся к нему.
– Вы должны извинить меня, мой дорогой сэр, если я кажусь грубым или негостеприимным, но я стремлюсь получить спектрограмму6этой звезды, прежде чем она уйдет слишком далеко на запад для наблюдения, – объяснил я. – Все, что мне сейчас нужно сделать, это сохранить изображение звезды в щели спектроскопа.
– Я заметил, что вы занимались спектрографической работой, – заметил он. – Как долго продлится ваша экспозиция?