Иначе обстояло дело в доме Коссаровской. Там при аресте основных сил ИК РСРП произошло настоящее сражение. Кроме хозяев квартиры – братьев Ивана и Игната Ивичевичей, там присутствовали также Л. К. Брандтнер, Н. П. Позен, Р. А. Стеблин-Каменский, Г. Иванченко, С. И. Феохари, Н. А. Армфельдт, Е. Н. Сарандович и А. Э. Поталицына. С обеих сторон, по воспоминаниям В. Д. Новицкого, было сделано около 60 выстрелов[110]. Потери жандармов, одетых в специальные кольчуги и полицейских (в отличие от жандармов не имевших кольчуг) составили – одного жандарма убитым, раненными жандарма и еще двух городовых. Среди революционеров четверо оказались ранены, двое – братья Ивичевичи – смертельно. Всего удалось захватить 18 человек[111].
После столь впечатляющих успехов в борьбе с революционной крамолой, казалось бы, жизнь в Киеве станет значительно более спокойной для местной администрации. Дело было за малым, как можно быстрее провести дознание по этим дела и организовать судебные процессы. Однако «призрак ИК», оторопь от отчаянно смелых действий – все это вносило в среду киевских управленцев и силовиков тревожные настроения.
Их опасения за свою жизнь еще более возросли, когда практически одновременно с событиями 11 февраля новый удар по престижу власти нанес все тот же, казалось бы уже обезглавленный ИК РСРП. В полночь 9 февраля 1879 г. было совершено дерзкое покушение на харьковского губернатора Д. Н. Кропоткина. Он возвращался из театра, и неожиданно на ступеньку кареты, подвозившей его к дому, вспрыгнул человек и в окно карты в упор выстрелил в губернатора из револьвера крупного калибра. Пуля раздробила плечо и ключицу и попала в область позвоночника. 10 февраля Кропоткин от полученной раны скончался[112]. Много позднее будет установлено, что покушение произвел Гольденберг, но в ту ночь террорист, пользуясь темнотой и возникшей паникой сумел скрыться. По оценкам полицейских источников: «Это новое убийство вызвало большую панику в городе и губернии, тем более что различные представители губернской власти получили предостережение в анонимных письмах, что их ждет та же участь»[113]. А через два дня вышла прокламация от имени Исполнительного комитета, посвященная казни Кропоткина.
Поэтому в такой ситуации основной целью киевских властей стало максимально быстро завершение дознаний по уже открытым делам. И если «по делу В. Осинского» следствие велось еще более или менее тщательно, то по делу «об арестованных 11 февраля» оно уже проходило весьма поверхностно и неряшливо. Власти откровенно боялись революционного подполья, получая постоянные угрозы в виде писем-предупреждений. Это настроение тревоги очень остро ощущается в строках рапорта Новицкого главноуправляющему Третьим отделением Н. К. Шмидту от 14 февраля 1879 г.: «Не скрою перед Вашим Высокопревосходительством, что жизнь не столько наша, сколько семей наших в городе Киеве, в высшей степени тяжела в нравственном отношении, не ошибусь если сделаю сравнение, что теперь тяжелее и опаснее живется, чем в момент самого обыска в доме Коссаровской, но духом не падаем, но семейства по возможности ограждаем от могущего покушения на их жизнь злодеев»[114].
Разгром царской полицией и жандармами подпольного штаба террористов-революционеров. Рисунок из французского журнала.
В такой напряженной обстановке киевские жандармы и особенно прокуратура больше думали о себе, чем о проводимом расследовании. Причем во время проведения дознания ареной противостояния революционеров и местной администрации стали не только улицы Киева, но и сам тюремный замок. Заключенные киевского тюремного замка на практике реализовали принцип позднее так сформулированный в революционном сообществе якутскими ссыльными: «Мы понимаем, что ссылка является тем же полем борьбы против произвола и насилия, как и то, что мы здесь остаемся теми же борцами, что и на воле, только в иных условиях»[115]. То есть киевские революционеры признавали себя пленными, но не сдавшимися. Впоследствии Дебогорий-Мокриевич напишет: «Наша жизнь в тюрьме до суда прошла необыкновенно бурно. То была одна сплошная борьба с властями, не прекращавшаяся ни на одну минуту в временами принимавшая очень острый характер»[116].
Обстановка в тюремном замке и без того была напряженной. Там все еще находились арестованные по «Чигринскому делу», причем после побега из тюрьмы главных фигурантов дела, многие из случайно в это дело попавших, например В. Е. Малавский, стали едва ли не основными действующими лицами. Следствие по этому делу тянулось долго, с судебными проволочками, что вызывало сильное раздражение арестованных, не чувствовавших за собой никакой реальной вины. На это кстати указывал и Новицкий в своей жалобе в Третье отделение: «Озлобленные арестанты, каковы Шефер, Малавский и др. по Чигиринскому делу – суть продукт беспомощных, медленных действий Киевской прокуратуры»[117]. С прибытием же в тюрьму арестованных в январе-феврале 1879 г. ситуация там и вовсе накалилась. Заключенные всеми правдами и неправдами нарушали установленный тюремный режим.
112
Хроника социалистического движения в России. 1878–1887. Официальный отчет. М., 1906. С. 38.
113
Хроника социалистического движения в России. 1878–1887. Официальный отчет. М., 1906. С. 39.
115
Круссер Р. Г. Политическая ссылка и «Сибирская газета» // Сибирские огни. 1969. № 3. С. 142.