И ведь слышал это ещё в детстве, думал — всё прочно забылось. А теперь вот как-то само резко вспомнилось. Или это сейчас от Стёпки шло? Возможно…
Пальцы сами складываются в двуперстие, ото лба к животу, по плечам справа налево — и только тогда я, наконец, поднимаю взгляд от покойника.
Подворье довольно большой боярской усадьбы завалено людьми. Много трупов, но куда больше раненых: в армяках простолюдинов, в тегиляях, в явно отнятых, а то и снятых с мертвецов богатых одеждах. По левую руку здание конюшни — ворота распахнуты настежь, из-под крыши вырывается белёсый дым, но лошадей не видно и не слышно, а ведь животные они пугливые, должны бы были биться в стойлах, ржать и рваться на волю. Видно, всех уже угнали, и вряд ли это сделали хозяева усадьбы. Метрах в двадцати пяти от меня, в глубине двора, высится двухэтажный терем с высоким крыльцом, ведущим прямо наверх и украшенным затейливыми балясинами балкончик-галдарея вдоль фронтальной стены верхнего этажа. Рядом с теремом — явная поварня: с сорванной дверью, выломанными ставнями на окнах, в одном из которых свесился наружу подстреленный из чего-то крупнокалиберного покойник. Содержимое черепной коробки выхлестнуло и полураскрывшийся узел, из которого повываливались разные чугунки и кувшины, изгваздан светлыми комками вперемешку с засыхающей кровью. Терем поднимается на приличной — выше метра — каменной подклети, так что окна нижнего ряда расположены довольно высоко. Но и там большая часть ставень сорваны, а под стенами то тут, то там валяются кучки дорогой одежды, металлической изукрашенной посуды… И тела неудачников, попытавшихся этими ценностями поживиться.
Да… Это же надо было так влипнуть нам с тёзкой! Молодой организм, точно знаю, штука хорошая. Тем более, что я оказался в симбиозе с ним уже весьма пожилым, много повидавшим и немало умеющим человеком, что, возможно, как-то компенсирует дурную инициативу моего юного тёзки. А что без неё не обойдётся — к гадалке не ходи. Стоило ненадолго отключиться — и вот, пожалуйста, «война в Крыму и всё в дыму». Одна радость: теперь я почти на равных со Стёпкой контролирую действия нашего общего тела. Надеюсь, когда слишком припечёт, сумею спасти нашу голову с двумя разумами, а не провалюсь снова в темноту. Откуда есть риск и не вернуться вовсе: мало ли, что с парнишкой произойти может? Здесь, на минуточку, стреляют, и не только стреляют…
И стреляют, заразы, неплохо. Это я о защитниках усадьбы, держащих оборону на втором этаже терема: из-за полуприкрытой ставни вырывается клуб порохового дыма, стоящий неподалёку дядька в тегиляе и остроконечном шлеме с криком хватается за пах и валится наземь. Чёрт, такое сейчас и лечить никто не возьмётся, да и не успеют: отсюда вижу, как хлещет кровь, мгновенно пропитывая и штаны страдальца, и землю под ним. Бр-р-р-р!
Тут же плюхаюсь на пузо, стараясь прикрыться от стрелков телом покойного Никифора. Хоть и был тот при жизни человеком неприятным, но хоть посмертно поможет и прикроет! Тем более, что у меня, то есть у Стёпки, как выясняется, всего-то оружия — кистенёк на ремешке, да источенный ножик за правой онучей. Перестрелку вести не из чего. А и была б пищаль — так из такой неподъёмнины, да ещё лёжа, попасть куда-то невозможно в принципе.
Да и не хочется мне, говоря откровенно, драться против засевших в тереме людей. Даже если это трижды поляки: в конце-то концов, они прибыли в Москву как гости, и это москвичи пришли, чтобы убивать и грабить гостей. По всем обычаям такое — большой грех. Тем более, что уж кто-кто, а я точно знаю: поляки царя не убивали, а устроили заговор его же бояре, поэтому наши действия — вдвойне подлы и несправедливы. Что хуже всего: ничего я сейчас изменить не могу, даже если вскочу и примусь уговаривать и совестить мужиков. Кто послушает пятнадцатилетнего хлопца, тем более выглядящего младше своих лет? Да никто! Вот и придётся, по заветам задорновского шпиона, «прикинуться ветошью и не отсвечивать». И при первой возможности попытаться покинуть Москву, поскольку из того немногого, что я помню о Смутном времени, особо ярко отложился рассказ о том, что ближе к концу начинающейся сейчас войны в столице был сильный голод, съели не только коней, собак и кошек, но уже не брезговали и человечиной[41]… Нет, нужно будет перебраться отсюда — хотя бы в Нижний Новгород, там Минин с князем Пожарским станут ополчение собирать, а значит, и пищи там должно будет хватать не только на солдатиков. Впрочем… В двенадцатом году тёзке уже двадцать один стукнет, так что вполне могут в армию забрать. Ну да ладно, сейчас важно тут под пулю или саблю не подставиться, а потом видно будет.
41
Тут Ртищев помнит неточно. Голод в Кремле в 1612 году действительно был — во время осады засевших в нём коллаборационистов (включая шестнадцатилетнего Михаила Романова, будущего царя, с матерью и дядей), литвинских и польских воинов. Почти все горожане тогда покинули Москву. Однако оба русских ополчения, ведшие осаду, снабжались провиантом в достаточной мере.