Кроме того, откровенно говоря, несмотря на все заверения, я не мог полностью положиться на лояльность Кирилла Огарёва царю Дмитрию. Память моего «соседа по разуму» подсказала, что стрелецкий голова был в своё время активным сторонником Бориса Годунова и даже подписал, среди прочих, грамоту об избрании того на царство. Позднее же ездил в Ржечь Посполитую агитировать против объявившегося там «царевича», обвиняя его (или правильнее сказать — меня?) в самозванстве. Почему мой «реципиент» не сместил его с командования крупнейшей воинской частью в столице — было не совсем понятно мне, знавшему из книг и о грядущих стрелецких бунтах, и о гвардейских переворотах восемнадцатого столетия, когда цари помирали от колик серебряной вилкой или апоплексического удара табакеркой, и про то, как «в промозглой казарме суровый и трезвый молился Волынский полк»[45] перед тем, как выйти на питерские улицы под лозунгом «Долой царя!».
Похоже, молодой русский царь, пришедший к власти через гражданскую войну, оставил на прежних постах всех присягнувших ему военных и управленцев, доставшихся в наследство от династии Годуновых. Зачем? Допускаю, что с самой благой целью: не нарушать работу сложного государственного механизма «охотой на ведьм». Я уже знал из воспоминаний Димитрия и обмолвок покойного Петра Басманова, что те же бояре Шуйские за предыдущую попытку подготовить дворцовый переворот отделались, что называется, «лёгким испугом». Нехарактерно мягок самодержец для сына Ивана Четвёртого, Грозного: тот и за меньшее мог в монахи насильно постричь, затворив виновного навечно за стенами Соловков, а то и головы предателей на колья вздеть прилюдно. А Димитрий оказался слишком, как говорят по телевизору, толерантным правителем[46]. В итоге его гуманизм привёл к большой крови в Москве. А если переворот не удастся ликвидировать в ближайшее время, с новой, небывалой силой полыхнёт Смута и кровью будет залита уже вся Россия от Пскова до Астрахани…
Сам же я решил, по заветам Чапая, «впереди, на лихом коне» лично поучаствовать в операции по освобождению от заговорщиков московского Кремля. Покамест они считают, что путч прошёл успешно и царский венец уже в их руках… Следовательно, люди Шуйских на какое-то время должны расслабиться, ослабить бдительность и дисциплину. А уж если им удалось добраться до дворцовых запасов вина… Это будет очень на руку.
Основной силой ударного отряда стали сто восемьдесят хорошо вооружённых пеших стрельцов Сергеевского приказа, которые уже были, так сказать, отмобилизованы своим командиром. Об остальных Епифан Сергеев честно заявил, дескать, «пребывают в нетех, а где сей день бродят — того не ведаю». Поскольку армейских казарм на Руси сроду не водилось[47], а стрельцы жили своим хозяйством, во внеслужебное время занимаясь для пропитания разными промыслами, включая мелкую торговлю, их отсутствие дома было не удивительно.
Кроме того, неведомо как прознав, что царь спасся из Кремля — воистину, слухи на Руси разлетаются чуть медленнее радиоволн — к Стрелецкой слободе принялись пробираться недорезанные иноземцы и казаки. Были среди приходящих и сохранившие лояльность служилые дворяне, по разным причинам не уехавшие до сих пор под Елец, где мой предшественник в царском теле назначил общий сбор русского войска. Зачем? Да пока что не узнал: сознание «реципиента» то появляется ненадолго, то исчезает, словно краткими вспышками фонарика высвечивая воспоминания и умения. Каждый раз — разные. Как при встрече с Вацлавом Возняковичем, когда оказалось, что я вполне понимаю и могу изъясняться по-польски. Кстати говоря, гнездиловичского пана я назначил командовать сборной хоругвью из иностранцев, которых набралось свыше трёх десятков. В основном, конечно, литвины, то есть те же православные русские, но подданные Княжества Литовского и поляки, но приблудилось также трое шведов, немец из Ганновера и непонятно как попавший в Москву на двести лет раньше Наполеона француз с известной каждому советскому человеку фамилией Буонасье. Почему, собственно, я и обратил на него внимание. Не галантерейщик, правда, а гравёр по профессии, тем не менее в молодости этот крепкий ещё дядька успел помаршировать с алебардой на плече по Франции в Восьмой гугенотской войне. На сей раз алебарды у француза не оказалось, однако явился он в Стрелецкую слободу в полукирасе, шляпе со стальной подкладкой и с узким мечом в лопасти перевязи. Наш человек! Хоть и иноверец.
46
Царь заявлял: «Есть два способа царствовать, милосердием и щедростью или суровостью и казнями; я избрал первый способ; я дал Богу обет не проливать крови подданных и исполню его».
47
Умнов не знает, что военных казарм тогда не было не только в России, но и вообще нигде. Первые комплексы зданий, спроектированные специально для размещения войск, начали строить в Париже лишь в 1692 году: в них были размещены отряды королевской лейб-гвардии — Серые и Чёрные мушкетёры. В настоящее время сохранилось только несколько архитектурных фрагментов второго комплекса казарм.