Вот чтобы Терпигоревских уездов на Руси не стало, отец мой в своё время и пошёл в Красную Армию, и в траншеях, а не в тёплых кабинетах, честно заслужил свою большевистскую эркаповскую книжечку. Потому что дрался он, и товарищи его, за то, чтобы дети и внуки-правнуки жили лучше, чем довелось им при проклятом царизме.
Скажете — не так всё вышло, как они хотели? Зря кровь проливали? А зажгите-ка в комнате свет. Горят лампочки? Горят. А батька мой рос при лучине…
— Ты, Григорий Богданович, хоть от сердца говоришь, а всё не по уму. Родовитых людей государевых никто их мест лишать не станет. Люди храбрые, верные да умные царству Русскому во все времена нужны будут. Но сам посуди: воевод немного нам требуется, а вот десятников — не одна тысяча. И готовить их надо заранее, чтобы в случае чего было, кем убыль заменить. Кроме того, сам понимаешь, не дворянское дело увечным руки-ноги пилить, брюха больные лечить или, к примеру, рожениц выхаживать. А сапёрное дело или пушечное литьё — и подавно. На то простолюдины есть.
Я на секунду умолк и хотел уже было продолжить, как дьяк вклинился в возникшую паузу:
— Прости, Государь, неразумие холопа твоего, но поведай: что то за дело сапёрное? Другой раз уж речёшь, а я и в ум не возьму, как то уразуметь?
Да, этот эрудит недоделанный и по дороге на тот свет будет норовить у святого Петра все ключи пересчитать, или чертей замучит вопросами, до скольких градусов у них котлы со смолой нагреваются, а до скольких — сковороды с маслом…
— На разумный вопрос отчего б и не ответить? Слово это иноземное, из французского языка. Сапой там длинную яму в земле кличут, в которой воины укрываются, когда к вражьей крепости на приступ идти хотят. Враги со стен палят из пушек, либо пищалей — но попасть им в цель сложно. Благодаря той придумке много жизней христианских сберечь удаётся. Вот сапёры те канавы и копают, укрепления различные возводят, фугасы под стены подтаскивают и взрывают, чтобы те обрушились и много чего иного полезного делают.
— Мудрёные слова говоришь, Государь Димитрий Иоаннович, да только в нашей земле тем сапёрным делом от веку розмыслы промышляют. Вспомнить, наприклад, как при батюшке твоём те розмыслы русские в стене Казань-города пролом растворили, дабы ратям на приступ идти способнее стало. Ямин, правду сказать, у нас для осадного сиденья вроде бы доси не рыли, но тут уж воля твоя, Государь: како повелишь, тако людишки и исполнят, ибо все посошные мужики ямы копать обвыкшие. Так и выходит, что которое дело иноземцы удумают, ан на Руси то испокон ведётся, да токмо Божьим соизволением по-людски всё кличется, а не лаем немчинским.
— Ну, пускай будут розмыслы, не в том суть. Но только ты мне, Григорий, к завтрашнему утру всё одно напиши вчерне указ о тех самых училищах. Погляжу, исправлю, где нужно — и пусть бояре из Сената приговорят. А после — пять дней тебе на то, чтобы в моих деревнях места для Кирилло-Мефодьевского и Михайловского[55] военного училищ подобрать. Смотри, чтоб поблизости они были, не далее десяти вёрст от Москвы. Самолично ездить стану, смотреть, как учёба идти будет.
— Слушаю, Великий Государь! — Нелидов-Отрепьев покорно склонился в поклоне. Секретарь уже успел прекрасно изучить мои повадки и по тону улавливал, до каких пор можно прекословить, а когда следует остановиться.
— И вот ещё… Вели сыскать в людской половине[56] Стёпку, пушкарёва сына, который в скоморошьей ватаге прежде ходил. Услугу его я обещал не забыть, негоже царским словом разбрасываться. Парнишка толковый, думаю, нечего ему на задворках крутиться. Так пусть же теперь тот Стёпка в училище Михаила Архангела воинские науки постигает. России умные да верные нужны.
9
…И снова свет в глаза, будто прожектором!
А ведь живой я, оказывается! Промазал лях! Хорошо-то как…
— Да ты погляди, какой товар-то! Бумага же набивная[57]! А внутрях — чистый пух, с полпуда будет, еле доволок. Три алтына да две денги[58] всего прошу! Ты ж её за рубль продашь, аз тебя добро знаю!
Дядька Глеб, весь из себя нарядный: в рыжих сапогах на высоком каблуке, в суконной шапке с овчинным околом, опоясанный не новым, но нарядным зелёным кушаком, активно втюхивал лавочнику здоровенную подушку.
Торгаш особого интереса не выказывал, но и отказываться не спешил, со знанием дела мацая и оглядывая предлагаемый товар.
— Ты, Глебка, уши-та мне не заливай. Бумага — оно, канешно, бумага. Ин пуху внутрях ей с начала веков не бывало. Что ж аз, перо от пуху не атличу? Хароше перо, хулить не стану. Але ж не пух. Да и пра полпуда лжу речёшь. Аткуда полпуда-то? И четверти не будет. Алтын дам, да и то аттаго, што давно тя ведаю. Ведь ты ж, скамарска[59] твоя душа, с пропою научился лгати. Не токмо покинулся татьбити, но и сущих с тобой научал красти и разбивати. Так ежли я за алтын не вазьму, прапьёшь ведь за так!
55
В православии архангел Михаил считается архистратигом (главнокомандующим) всего небесного воинства. Училище планируется назвать в честь него, а не как «кальку» с существовавшего при последних Романовых Михайловского юнкерского училища.
57
Набивная бумага — хлопчатобумажная ткань с печатным рисунком, например, ситец. В описываемый период на Руси, да и в Европе — редкий и дорогой товар. Поскольку ближайший хлопок культивировался в Средней Азии, то хлопчатобумажные ткани были исключительно импортными, индийского и персидского производства.
58
То есть десять московских копеек. Нужно учитывать, что в то время монеты номиналом в 2 алтын (3 копейки) не чеканились, так что Глеб хочет получить с купца двадцать денег. Вообще-то неплохо: лет за двадцать до того «монетизированная» часть царского жалования помещику-воину конной рати составляла в среднем четыре рубля в год. Но на то он и помещик, что был испомещён на время службы деревенькой, жители которой должны были кормить и его, и семейство…
59
Скамар — то же, что и скоморох, унизительно-насмешливая форма обращения. Хотя во время правления царя Дмитрия прежние гонения на скоморохов и прекратились (после Смуты начались вновь), но многие продолжали относиться к им как к антисоциальным элементам, каковыми они, собственно, и были.