И тут… Вы верите в чудеса?
Я вот с недавних пор верю. За стеной, возле той башни, которая в моё время называлась Сенатской, вспухло облако порохового дыма и до нас донёсся звук орудийного выстрела. Среди мятежников, ещё находившихся на этом участке, раздались крики. Кто-то выпустил из рук пищаль и она, выскользнув из амбразуры, шлёпнулась под стену с внешней стороны. Как только дым слегка снесло майским ветерком, от той же башни зазвучали размеренные пищальные залпы. Палили явно не по нашим бойцам, первые из которых, закончив курочить ворота, уже ворвались под своды Фроловской башни. Да, вовремя неведомая подмога ударила в спину мятежникам! Теперь дело пойдёт веселее!
11
Час спустя я, в окружении краснокафтанных стрельцов-телохранителей, верхом въезжал под арку Фроловских ворот. У стен лежало несколько тел как в европейской, так и в русской одежде. Раненых уже сволокли внутрь Кремля, разместив во дворе какой-то большой избы казённого обличия с распахнутыми настежь воротинами, которая приткнулась под стеной здорового строения, видом сходного с малой крепостцой, лишённой башен по углам, но сохранившей узкие окна-бойницы, забранные железными решётками. Память прежнего Димитрия подсказала: «Кирилловское подворье».
Там откуда-то появились четыре широкие лавки, на которых уже промывали, чем-то смазывали и бинтовали рубленые и стреляные раны наиболее тяжело пострадавших бойцов. Пара впавших в беспамятство лежала на постеленных прямо на утоптанную землю рогожах, а с полдюжины легкораненых возились у крыльца.
Я хотел было подъехать туда, но внезапно мой внимание привлёк резкий нечеловеческий визг, раздавшийся рядом, а сразу за ним — злобные вопли на французском, единственным знакомым словом в которых было «merde!». Вот как-то не сподобился в прошлой жизни изучить язык Золя и Дрюона, да и выполнявший до сих пор внутреннего переводчика «реципиент», как выяснилось, тоже. Оно и понятно: русских царевичей всё больше принято обучать латыни, греческому, польскому, татарскому, да ещё немецко-австрийскому диалекту постольку-поскольку. А иную речь, вроде «аглицкой», «гишпанской» или, к примеру, персидской, им драгоманы[69] перетолмачивают. А уж самозванцам и того не достаётся: добро, если имя своё писать умеют, как тот же Пугачёв или Тушинский вор.
Обернувшись на крики и звуки ударов, я увидел в ближайшем проулке спину одного из моих иноземных «ополченцев», который злобно пинал норовящего извернуться бородатого щёголя в светло-жёлтой ферязи, чьи расшитые алой и зелёной «листвой» рукава нелепо торчали из-под добротного юшмана[70]. Морда франта была разбита в кровь, но память на лица не подводила меня и в девяностопятилетнем возрасте, а уж «скинутые» семь десятков годов и четыре столетия никак её не ухудшили. Иноземец старательно метелил того самого Мишку Татищева, который нынешним утром дважды норовил меня прикончить, убив при этом сохранившего верность своему «природному царю Димитрию» Петра Басманова. Неподалёку валялась пара двуствольных пистолей, поблескивающих на майском солнышке позолотой гравировки.
Да, вот этого путчиста-активиста упускать никак нельзя. Не Шуйский, понятно, уровень пониже, сусло пожиже… Ну, да ведь и мелкая блоха, говорят, больнее кусает.
— А ну-ка, приведи сюда того вора, — обратился я в телохранителю. И француза тоже покличь.
— Прости, Государь-батюшка, холопишку непонятливого! Не уразумел яз: кого кликнуть велишь? — Стрелец не придуривался: его лицо выдавало титанические усилия мысли — как угодить царю, не ведая, кто потребен государю.
— Иноземца, говорю, позови, который вон того гада ногами пинает! Ступай!
Отвесив ещё один глубокий поклон, телохранитель тяжко потрюхал исполнять указание.
Перу минут спустя раскрасневшийся француз с избитым Татищевым уже стояли «пред царскими очами». Вернее, стоял, выпрямившись после традиционного поясного поклона, тот самый мэтр Буонасье, уже успевший заткнуть оба тяжёлых пистоля за кожаную перевязь и сунуть подмышку подбитую железом негнущуюся шляпу. Мятежника же мой стрелец уже успел скрутить по рукам мотком пищального фитиля и ткнул коленями в пыль у конских ног.
70
Юшман — дорогой кольчужно-пластинчатый доспех, прикрывающий грудь и живот (а часто и спину) воина «чешуёй» из горизонтально расположенных стальных пластинок, бока же и рукава при этом оставались кольчужного/пансырного плетения.