«Широкие читательские круги», говорила она. Я думал, она имеет в виду «Атлантик», «Харперс», на худой конец «Сайентифик Америкэн».
Я поражен!
Пока я дописываю это письмо, джентльмен в очень пыльной джеллабе со шрамами на лице стоически сидит у палатки в узкой полоске тени, не доходящей до пальцев его смуглых ног, и попивает лимонад из полугаллоновой бутыли. Он ждет вечерней прохлады, чтобы возобновить путешествие и доставить несколько писем (в том числе и мое) в… да есть ли она еще где-то, цивилизация?
Он тоже не знает, какое сегодня число.
Зато он привез мне записку от Абдуллы Обтваны. Знаете его? Долговязый такой, большерукий, с эбеновыми губами – еще одно приобретение Лесли, само собой. Его мать, нажившая небольшое состояние благодаря сомнительному бизнесу в Найроби, отправила его в один из наших либеральных университетов Южного Пояса, чтобы подготовить к медицинскому факультету. Через три семестра его спросили, не хочет ли он перейти в сельскохозяйственный колледж, да и английский бы подучить не мешало. Абдулла, глядишь, и послушался бы, но на какой-то вечеринке (сыр бри и шерри) попал, скажем так, под крыло Лесли. Не на этой ли вечеринке мы познакомились с вами? Вы бы его запомнили: он был в «адидасах» и малиновых штанах! Имели, конечно, место улыбки на темном, как косточка черного абрикоса, лице. По какому-то непостижимому пустынному радио до него дошла весть, что я нахожусь меньше чем в ста милях от него. Он пишет, что приедет к нам на раскопки. Пишет, что «с бесконечным удовольствием» вспоминает те три вечера, что мы провели вместе. Африканцы очень учтивы, не правда ли? К концу двух этих вечеров мы на ногах не стояли! Он привезет с собой друга – не Лесли; друг этот мужского пола и, видимо, молод, поскольку «очень хорошо смотреть на верблюде». Очень хорошо, очень! Жду не дождусь, когда Абдулла с другом появятся в нашем оазисе. Будет с кем поговорить о моих недавних открытиях и о возможном предательстве Лесли. Только бы зуб… нет, даже мечтать не смею.
Впрочем, можно и помечтать. Я всюду вожу с собой, в том числе, тоненькую зеленую книжечку – мемуары Лэйярда[18]. Может, вы, Хоквист, скажете, какой мазохистский сдвиг все время возвращает меня к этому моменту 1840 года?
«Мучимый болью, я не мог спать… Шейх сказал мне, что в лагере имеется искусный зубной врач, и я, не в силах больше терпеть, решился ему довериться. Лекарь разрезал мне десну, приставил к корню шило и ударил по нему что есть мочи, но шило соскользнуло и сильно поранило нёбо. Он настоял на второй попытке, уверяя, что успех гарантирует – и отломил большой кусок зуба, поэтому от третьей попытки я отказался…»
Но хватит, однако, этих мактиговских[19] ужасов. Надо взять у Уэллмана Даути,[20] чтобы от них избавиться. Пора закончить письмо: босоногий берберский джентльмен только что вытряс последние капли из своей бутыли, напоив жаждущие пески.
С наилучшими пожеланиями
С. Л. Кермит
[Здесь не мешает описать, как выглядит следующее письмо Хоквиста. Первые две страницы напечатаны на превосходной бумаге «Коррасейбл»; третья – на обороте отксеренных страниц «Винни-Пуха», 8-й и 9-й; четвертая – на обороте лилового гектографированного листа крупной кириллицей; последняя – снова на «Коррасейбл».]
Нью-Хейвен
Август 1981
Дорогой Кермит,
ваше письмо, несмотря на все пересылки, все-таки добралось сюда раньше меня. Я тут же спрятал его в коробку, чтобы оно не погибло при текущей перестановке. Да, я в Йеле, хотя известно это немногим. Я культивирую ненавязчивость, чем, наряду с умением читать текст вверх ногами, создаю дистанцию между собой и окружающими.
Охотно верю, что мое письмо вы получили не в лучшем виде. Мой друг недавно работал в Турции, и попытки наладить с ним связь убедили меня, что письма лучше всего зашивать в крепкую кожу.