За окнами завывала вьюга. Бушевал буран. Шло время, и двое пытались понять друг друга – по-простому, по-человечески. Но у них ничего не получалось. Никаких общих точек. Иван рассказывал о себе, но его воспоминания, хоть и до ужаса связные, звучали полным абсурдом. Из его повествования возникала странная картина общества доносчиков и сволочей, смешанных с невероятно хорошими людьми, вопреки всему отличавшимися неестественным трагическим благородством. Крайне негостеприимной, хищной страны, преисполненной глубокой тоски и желания стать иной. Земли, над которой висело некое проклятие.
На столе лежали оставшиеся с прошлого вечера вещи, с помощью которых Корпалов доказывал существование реального мира. Пятьдесят рублей разными номиналами, паспорт, чек из магазина. Напротив него гость начал выкладывать, будто карты, вещи из своего мешочка. Коробок спичек – против чека. Письма от разных людей, писавшиеся в течение десяти лет, снабженные разнообразными печатями, – против десяти- и двадцатирублевки Центрального банка. «Беломорканал» – против бутылки «Смирновской». Нашивка УСВИТЛага с ватника – против паспорта Российской Республики.
– Слушай, брат! – Иван оперся о стол и закусил куском колбасы. – На самом деле ты просто сошел с ума. Обычно, по-человечески. Так уж у нас есть, что порой лучше свихнуться. Многим бы хотелось. А это означает, что ты был хороший человек. Но не обычный. Обычный человек поехал бы в психушку – и привет. Тебе нелегко будет поверить, но ты придумал себе Россию. Спокойную, богатую и сытую. Такую, по которой тоскует каждый. Такую, какой она должна быть, но никогда не была и не будет. Полностью невозможную. Ты придумал ее во всех мельчайших подробностях, столь точно, что это стало походить на воспоминания. Ты нашел в ней убежище. Стер из мозга все остальное, и теперь помнишь Онежское озеро, акации, армянские кондитерские. То, чего никогда не было. Но ты, видимо, кто-то важный. Особенный. И потому тебя не могли отправить в дурдом, даже в правительственную спецбольницу. По какой-то причине тебя не могли и ликвидировать. И попросту сослали сюда. Тебе построили твою Россию. Маленькую. Эту избу, может, еще весь этот Уйгурск. Спецзона. Все тихое, красивое и богатое. Одетые в заграничные шмотки актеры. Для тебя печатают газеты и наклеивают якобы российские этикетки на импортные товары. Так и будешь тут сидеть, и лишь время от времени тебя будут навещать люди в царских мундирах, которые скажут: «Здравия желаем, господин Андрей Степанович, мы белая полиция из Уйгурска. У вас всё в порядке?» Даже подумать страшно, зачем вся эта комедия. Естественно, ты не помнишь ничего из настоящей жизни. Может, видел что-то слишком страшное или важное? Может, помнишь нечто такое, без чего им не обойтись? Может, ты был конструктором какого-то чудовищного оружия? Или агентом разведки? Андрей Степанович свихнулся! И как мы теперь всё узнаем? Как это из него вытянуть? Позаботиться о нем, – может, вспомнит? А тем временем в эту вашу маленькую Россию угодил каторжник. Что теперь будет? Знаю, в это тяжело поверить, тяжело понять. Но я знаю, что какое-то объяснение должно быть. Подумай, брат!
Иван снял со стены гитару Горыпина и начал ее настраивать. Корпалов сидел, сам уже толком не зная, кто из них прав. А если все, что он помнит, – лишь иллюзия? Если все, что он видит, – лишь театральная бутафория? За окном пурга, двери и окна заперты, радио не работает – как проверить?
Он поехал в отпуск в Сибирь, чтобы хоть раз в своей упорядоченной жизни сделать что-то настоящее. Чтобы сбежать от пластикового мира Москвы и рекламных кампаний. От унылых семидесятых.
Так что же все-таки: его жизнь была скучной, монотонной и плоской или же попросту существовала лишь в его воображении?
Мама, Вера, Горыпин и другие близкие ему люди – неужели и они тоже?
Существовала охотничья избушка в тайге. Существовал также белый, словно бельмо, буран. По крайней мере, в этом можно было не сомневаться. Что дальше?
Иван опер гитару о бедро, опрокинул одним глотком полстакана и пробежал пальцами по грифу.
– Первача я взял ноль-восемь, взял халвы, пару рижского и керченскую сельдь, и отправился я в Белые Столбы на братана да на психов поглядеть. Ах, у психов жизнь – так бы жил любой: хочешь – спать ложись, хочешь – песни пой! Предоставлено им вроде литера – кому от Сталина, кому от Гитлера…[9]
Корпалов вдруг понял, что весьма удобная и в некотором смысле очевидная теория, будто он имеет дело с сумасшедшим, во многом опирается на достаточно шаткие аргументы. В конце концов, существовали вещественные доказательства. Больной разум Ивана Ивановича мог породить воспоминания о правящей Россией страшной тирании, о лагерях и полурабской общественной системе, выдумать сатанинских Лениных или Сталиных, но со всей определенностью не мог породить пачку писем, черные уродливые резиновые сапоги, набитые трухой странные сигареты, не мог произвести на свет кривой спичечный коробок или аляповато сделанную ложку.