Работники, имевшие контракт, получали в день 95 копеек. Те, кто работал посуточно – 70 копеек. Еще меньше получали дети, преимущественно татары, трудившиеся здесь же.
Зарплата не была стабильной. При первой удобной возможности предприниматели старались ее снизить. В одной из эсеровских листовок, датированной 1906 годом, описывается снижение зарплаты бондарей более чем вдвое: за полутарок с 22 до 10 копеек, за четвертушку с 18 до 7 копеек. Обращение работников к фабричному инспектору результатов не дало.[329]
Кратное снижение заработков представляло собой обычную практику. «Астраханские рабочие механического цеха предлагают свой труд за 50 копеек вместо двух рублей, но и за эту оплату им нет работы». Причем речь шла не только о безработных. В середине 1904 года на заводах Норен и Муравьева зарплаты упали втрое.[330]
Вовсю практиковалась работа за еду и вещи.
Вот как в другой эсеровской прокламации, обращенной к жестянщикам, описываются условия труда: «Работаете вы не менее 15–16 часов в сутки с самыми малыми промежутками, иногда и до 19–20 часов, когда есть сплошные заказы. За 4–5 лет ученичества вам попадает от 50 до 60 рублей, которые хозяева норовят вручить вам старыми стоптанными валенками и совершенно негодной одеждой». Зарплата подмастерьев составляла до 80 рублей в год, а мастеров, понятно, выше, но сказать, что люди жили сносно было нельзя.[331]
Во всех без исключения листовках того времени ставилось требование «вежливого обращения с рабочими». Хамство, мат и рукоприкладство со стороны правящего класса в отношении обычных людей еще были обыденной историей, но в рабочем классе развивалось чувство самоуважения.[332]
Охрана труда была делом условным. В кессонах при строительстве Болдинского железнодорожного моста погибли минимум пять человек.[333]
В листовке к булочникам говорилось об устройстве вентиляции и освещения, создании санитарной комиссии. В листовке к бондарям помимо требований к вентиляции и освещению рабочих помещений речь шла также об отоплении зимой и «строгом соблюдении правил по труду малолетних». Из текстов следовало, что в рабочих цехах было темно, душно и холодно, что вовсю использовался труд детей и людей вдобавок еще и избивали на работе.
Какими были цены? Снять жилье в месяц грузчику стоило рубль, казалось бы, немного. Но речь шла не про квартиру и даже не про угол в комнате, а про койку в землянке с самыми опасными для здоровья последствиями.[334] Квартира стоила уже семь рублей.
Имущий класс жил качественно иначе. Местная пресса приводила обыденный пример из духовной сферы: «-Батюшка очень любит мадеру. – А какую именно? – Дешевле восьми рублей не пьет». То есть пара бутылок португальского вина по своей стоимости ненамного уступала месячной зарплате рабочих.
Командировочные местного депутата Шмарина в Москву на съезд земства был оценены в 10 рублей в день. Без стоимости проезда, конечно же.[335]
Нравы были жестокими. Газетные полосы той поры преисполнены публикациями об убийствах, грабежах и истязаниях. Нападение с целью грабежа могло произойти в центре города посреди дня, что уж говорить об окраинах.
Насилие процветало на городских улицах, в селах и на производстве. В дельте постоянно вспыхивали кровавые стычки между ловцами и охранниками. Киргизы нападали на русских рыбаков, а русские крестьяне требовали передела калмыцкой земли. В Зеленге и Маково дошло дело до того, что семьи, приехавшие 80–90 лет назад потребовали от семей, приехавших 50–60 лет назад арендной платы за землю.
Год 1903-й. Жандармерия в борьбе с крамолой
30 марта 1903 года был назначен новый начальник Астраханского жандармского управления. Им стал полковник с длинным аристократическим именем Якоб Джемс Август Юлиус Георгиевич Эдлер фон Шейнман.
Фон Шейнману было 49 лет и жизнь его прошла обеспеченно, но бестолково. Уроженец Лифляндской губернии, дворянин и лютеранин, он был яркой иллюстрацией описанного Салтыковым-Щедриным административного типажа: «лучший русский – это немец». Он был верноподданным, исполнительным и не очень просвещенным. Шейнман многократно пытался поступать в высшие учебные заведения. Заканчивалось это всегда фиаско. В Инженерную Академию его не приняли, поскольку он не сдал экзамен. Из Академии Генштаба его отчислили через месяц «по болезни». Аналогичная история произошла и с Военно-юридической академией. Все это время фон Шейнман находился на военной службе, продвигаясь по выслуге по чинам, и осмотрительно не участвуя ни в одной военной кампании. Наконец, 34 лет от роду он перешел из армии в Жандармерию и здесь почувствовал себя в своей атмосфере.