Гейр вздрагивает, когда я говорю ему, что собираюсь вечером в гости. Он тут же говорит, что его тоже дома не будет. Я так хорошо его понимаю.
— Бобо? — спрашивает Гейр. — Что за имя такое?
Я объясняю, что с работы многие пойдут, и, кроме того, Бобо живет с хирургом, тоже мужчиной. Гейр немного успокаивается.
— Ты можешь пойти по своим делам завтра? — спрашиваю я. Я хочу, чтобы он не расстраивался, хотя нет, не хочу.
— Но ведь завтра пасхальный вечер, — отвечает он. — Думаю, Майкен расстроится, если мы оба не останемся дома.
Главное — не расстраивать Майкен.
Майкен смотрит телевизор. Она так безмятежна! С нетерпением ждет, когда же начнется ее новая жизнь.
Гейр стоит, отвернувшись к окну, я подхожу к нему и передаю привет от папы. Садовая скамья Ивонны в романтическом стиле стоит посреди лужайки с жухлой травой и сморщившимися прошлогодними яблоками, еще припорошенная снегом.
— Эта скамья по стилю совершенно не сочетается с домами, которые были построены в шестидесятые годы, — говорю я, и Гейр кивает.
— Надо покормить кота, — продолжаю я. — Ты со мной?
На мгновение я ощущаю это позабытое ребяческое стремление все делать вместе.
Но Гейр качает головой.
Я надеваю сапоги, перешагиваю через низкую изгородь и открываю дверь. В квартире витает слабый запах влажной спортивной одежды или кошачьей мочи. На кухонном столе стоит блюдце с половиной откусанного бутерброда с козьим сыром. На столике в гостиной — увядший букет цветов в прозрачной вазе с бурой водой. Сократ ластится к моим ногам и мяукает, я наклоняюсь и беру его на руки, он начинает урчать. На стене — фотография Ивонны и Калле в Тунисе — оба сидят верхом на верблюдах. Сократ прижимается головой к моей шее.
Однажды мы с Гейром купили в аэропорту сэндвичи с сыром и ветчиной, Гейр, как обычно, стал причитать, что они ужасны. Ну и что, что там был маргарин, а не масло. Я попыталась соскрести маргарин с его сэндвича салфеткой, но это, конечно, оказалось не лучшей идеей. Майкен тогда было два года, и она оставалась с сестрой Гейра. Я мечтала родить еще ребенка, мальчика, но память хранила воспоминания о том, как трудно было с Майкен, она отказывалась сидеть спокойно в детском сиденье в машине, за столом — сколько же было мороки, пока она наконец не пошла в детский сад. В жизни радость всегда соседствует с неприятностями. Мы гуляли по Риму, взбирались по Испанской лестнице, посетили кладбище, где была похоронена Йенни из романа Сигрид Унсет, и еще мы купили лего для Майкен. В отеле мы занимались любовью, и это было потрясающе, но в аэропорту двумя днями позже казалось, что ничего этого не было. Гейра занимал исключительно сэндвич, который он посчитал неидеальным. А я сидела и ела свой в одиночестве. За окном темнело. И годы, которые нам предстояло прожить, тоже как будто погружались в темноту.
Я достаю из холодильника коробку с кошачьей едой и насыпаю корм со специфическим запахом в миску.
Одна стена в квартире Калле и Ивонны сплошь увешана детскими фотографиями. Ханна с только что родившимся Антоном на коленях. О том, что беременна, Ивонна рассказала однажды вечером, когда они были у нас и ели лютефиск[3], но тогда срок был еще совсем маленький.
— А ты бы хотел еще ребенка? — спросила я Гейра, когда Калле с Ивонной ушли.
— Да, ты же знаешь, — ответил он. — Мы же для этого и купили квартиру в таунхаусе.
— Еще не так уж поздно, — ответила я.
Мне было тогда сорок три года.
— Да нет. Это должно было произойти несколько лет назад, — ответил Гейр, и я поняла, что речь не о моем возрасте. — Что-то между нами разладилось.
У Ивонны на одиннадцатой неделе случился выкидыш, но через несколько месяцев после этого она снова забеременела, и родился Антон.
Моей коллеге Сюзанне, которая тоже пойдет на ужин сегодня вечером, сорок один, и у нее нет детей. У нее есть друг, режиссер, и однажды я спросила Сюзанну, хочет ли она детей, но она сказала только: «Нет. Уж чего-чего, а детей я точно не хочу».
Когда я рассказала маме о том, что мы с Гейром расстаемся, реакция ее была предсказуемой. Пара раундов с вопросами, решено ли это окончательно и бесповоротно, не собираемся ли мы попробовать еще раз, возмущение, огорчение, но с какой-то заведомой уверенностью: они всегда на моей стороне.
А когда обо всем узнала Элиза, то расплакалась. Она позвонила мне на следующий день и предложила всем вместе поехать на дачу.
— Взрослые мальчики могут остаться дома, — сказала она. — Мы можем поехать с Сондре и Майкен. И там спокойно поговорим, да? — И добавила: — Ян Улав так расстроен.