Он вытащил одну сигарету.
Если хорошенько присмотрится, мне крышка.
Штурмбаннфюрер Мюллер оглядел портсигар, осторожно закрыл и положил на прежнее место.
– Большое спасибо, госпожа Линн.
Какое облегчение!
Ординарец поднес ему зажигалку.
– Однако, – хрипло сказал он, прежде чем я успела вполне осознать облегчение, – предмет нашего расследования как раз ваша должность в управлении порта.
Сердце у меня снова екнуло. Откуда он знал?
– Поэтому вам придется пройти с нами.
– Как это понимать? – сказала я чужим голосом.
– Вы прекрасно слышали.
Я хотела встать, но тут дверь опять распахнулась.
На пороге стоял Тур – вместе со стюардом, в костюме, со шляпой в руках. Обернувшись к штурмбаннфюреру, он веско осведомился:
– Что здесь происходит?
– Мы ведем дознание касательно возможных подстрекателей и сопротивленцев, – сказал Мюллер уже куда более кротко. Немцы уважали людей с высоким положением.
– Тут вы, конечно, правы, учитывая новое распоряжение, – сказал Тур, как всегда педантичный. Сделал несколько шагов ко мне. – Но женщина, с которой вы разговариваете, моя жена.
Мюллер беспокойно шевельнулся.
– Они хорошо с тобой обращались? – ласковым голосом спросил Тур.
Я кивнула, глядя в пол; он повернулся к гестаповцу.
– Пусть даже вы в чем-то подозреваете мою жену, вы не вправе ее мучить.
– Она работает в управлении порта, – сказал Мюллер.
– Моя жена работает добросовестно и политикой не занимается, – сказал Тур.
Штурмбаннфюрер шепотом посовещался с помощником. Потом учтиво кивнул Туру и пошел к выходу, солдаты двинулись следом. На пороге он остановился и оглянулся:
– Спасибо за сигарету.
Той ночью судно причалило к набережной Молёя. Тур ровно похрапывал рядом, мне не спалось.
Впервые мы встретились весной тридцать восьмого, на открытии выставки его жены, здесь же, в усадьбе, где я сейчас, тридцать с лишним лет спустя, пишу эти строки.
Харриет Констанс Мон была отпрыском одного из богатейших бергенских семейств и выросла в старом, элитном Калфаре[65]. С точки зрения «свах» из высших слоев бергенского общества союз Фалк-Мон выглядел весьма солидно. Оба имели деньги, или «ценности», как они говорили. Тур принес в «приданое» крупный морской флот фалковских пароходств, а Харриет Мон интересовалась искусством – весьма обычное дело среди женщин в этих кругах. К всеобщему сожалению, скоро стало ясно, что у нее нет ни таланта, ни пробивных способностей.
Обо всем этом я, конечно, ничего не знала в тот день, когда очутилась перед огромной господской виллой в швейцарском стиле, к югу от Бергена, в коммуне Фана, которая располагалась тогда далеко за городом. Меня спешно отрядили в Хорднес, когда одна из официанток сообщила, что не придет. Усадьба, как мне уже рассказали, была построена на рубеже веков, на деньги эксцентричного судовладельца Теодора Фалка. Те два года, что я жила в городе, я зарабатывала на окончание гимназии, мыла посуду и подавала на стол многим бергенским богачам, так что много чего повидала. Но с этим местом ничто сравниться не могло.
На воротах висела большая табличка – сокол с распростертыми крыльями и гравированным девизом внизу: Familia Ante Omnia. Оттуда дорожка круто спускалась во двор. Его окаймляла пышная, ухоженная живая изгородь, как бы огораживающая манеж для липицианов[66], которых Фалки держали в конюшне слева от входа. Через зимний сад я прошла в гостиную, огромную, точно бальный зал. Здесь-то и состоится выставка. С несколькими другими официантками я разносила гостям подносы с шампанским, омарами и икрой. В основном это были богатые, расфуфыренные дамы, которые в упор меня не замечали, и их мужья, не сводившие глаз с моей белой блузки. Тур энергичной походкой расхаживал между гостями и кухней и, надо сказать, заметно нервничал, когда объяснял нам, персоналу, что наполнить бокалы следует прямо перед тем, как он откроет выставку.
Но возникла проблема. Сама художница в очередной раз довела себя до полного изнеможения. Харриет Мон-Фалк лежала в постели в одной из спален на третьем этаже, запершись изнутри. Я подливала гостям шампанское, а Тур Фалк храбро держал речь. Мол, виновница торжества нынче недомогает, но выставка, конечно, открывается в соответствии с планом. По залу прокатился беспокойный шумок, послышались негромкие злорадные смешки. Разумеется, смущенно подчеркнул Тур, можно приобрести ту или иную акварель.
66
Липицианы – порода лошадей светло-серой масти, выведенных специально для венского императорского двора; относятся к немногочисленным породам, сохранившим старинный тип лошади испанской крови.