Он спокойно начал рассказывать.
Сложная история, о расколе в германской социал-демократической партии, между социалистами и социал-демократами, он назвал множество имен, мне незнакомых. Вилли Брандт отошел от теоретического, интеллектуального социализма, вступил в Рабочую партию. Главное – общим фронтом против фашизма, рассказывал Вильгельм, остальное второстепенно. Большинство находившихся в Норвегии немцев были на родине в розыске и лишены гражданства, Брандт в 1936-м ездил в Германию под чужим именем: мол, норвежский студент; но с самим Вильгельмом дело обстояло иначе.
Он приехал в Норвегию подростком и через норвежских студентов вошел в откровенно антинацистские круги эмиграции. Родители его работали в немецком представительстве в Осло и политикой не занимались. Личное дело чистое, без сучка и задоринки, и когда осенью тридцать восьмого он вернулся в Германию, пришлось идти в армию.
– Ты служишь в немецкой армии? – спросила я.
Ответил он не сразу:
– Есть много способов вести борьбу, Вера. У меня свой путь. А ты должна найти свой.
Первые солнечные лучи окрасили окрестные горы. Мы сидели на каменном уступе. Когда я пишу эти строки, тридцать с лишним лет спустя, в мансардной комнатушке с видом на Фана-фьорд, я все еще ощущаю скалу за спиной, щекотку вереска на лодыжках, солнце, согревающее голые плечи, и вкус соленой бараньей колбасы во рту. Вижу его открытое, мальчишеское лицо с чуть раскосыми глазами и чувственным ртом, темно-русые волосы, рубашку цвета хаки, пропотевшую и мятую после восхождения. Как бы мне хотелось, чтобы тем чудесным летом 1939-го, безоблачным июльским утром в горах между Сунндалсёрой и Эксендалом, я накрыла его руку своей и прошептала: «Идем, мы уезжаем, ты и я, сегодня».
Обычная история, так дело обстоит со всем, что следовало бы сказать, со всем, что следовало бы сделать, с людьми, которых мы могли бы любить, и с книгами, какие могли бы написать, – истории мира, состоящей из всего того, что могло бы случиться, нет конца.
В тот же вечер начался дождь. Лагерная аллея превратилась в жидкое месиво. Вильгельм уехал. Два дня спустя я вернулась в Берген. А осенью забеременела от Тура. Началась война, родился Улав, стал лучиком света, проникавшим сквозь щелку в глубокую, темную шахту.
Ночью я спала беспокойным воробьиным сном, а когда проснулась в каюте Рагнфрид и глянула в иллюминатор, то увидела Мункхолмен[76]. Мы входили в гавань Тронхейма. Я была слишком расстроена и нервозна, чтобы идти завтракать. Сегодня все решится. Сегодня я встречусь с Вильгельмом, впервые после молодежного лагеря.
Вместе с Рагнфрид и малышом Улавом я стояла на прогулочной палубе, когда мы причалили и корпус парохода тяжело ударился о пристань. Сзади подошел Тур, одет он был безукоризненно: сшитый на заказ коричневый костюм и котелок.
– Отчалим не раньше вечера, – сказал он.
Никто не отозвался, Улав у меня на руках захныкал.
– У меня куча дел, – продолжал Тур, – освобожусь поздно вечером.
Вот на это я и надеялась и от радости, что надежды оправдались, и ожидания, что принесет день, невольно положила ладонь ему на плечо.
– Я бы охотно осмотрела город вместе с тобой, ну да ничего, подождем следующего раза.
В ответ на мою лесть он удовлетворенно улыбнулся:
– А что намерены предпринять нынче дамы?
– Наверно, в Новом районе есть хорошие магазины готового платья? – улыбнулась я. – К тому же мы собираемся выпить чаю и отдохнуть в гостиной «Британии». Да, Рагнфрид?
Нянька молча кивнула. Мы шли к выходу на сходни, где теснилось множество народу.
– Удачного дня, – сказала я и в замешательстве поцеловала его, когда мы сошли на берег, перед навесом терминала «Хуртигрутен».
– Вечером увидимся, – улыбнулся он и исчез.
– Ты соврала ему, – сказала Рагнфрид. – Своему мужу. Не по душе мне это.
Я вздохнула.
– Я бы рада сказать правду, но иной раз цена слишком высока. Если Тур спросит, что мы делали днем, скажешь, что мы были в «Британии». Поняла?
Нянька промолчала, только опустила глаза.
– У тебя есть другой? – в конце концов спросила она.
– Да, есть, – ответила я.
Рагнфрид забрала Улава и ушла.
Медный шпиль Собора – словно острый скальпель на фоне угольно-серого осеннего неба. Стоял один из тех осенних дней, когда по-настоящему светло не бывает и дневной свет кажется короткой интерлюдией средь вечного мрака.