Ей было девятнадцать, когда ее призвали. Рост метр пятьдесят восемь, вес, неуклонно повышающийся, превышал восемьдесят килограммов. Родители относили ее полноту на счет волнения от учебы и экзаменов на аттестат зрелости, и уверяли всех, кто готов был слушать, что в армии, с новыми подругами и новыми впечатлениями, ее вес уменьшится сам по себе. Я так даже и не пыталась понять, что происходит. Мне хватало своих забот — я тоже сдавала экзамены, а когда приезжала домой, от сестры не пахло. Мы с ней жили в одной комнате, поэтому я знаю.
Если вдуматься, то у сестры тоже нет генов самоубийцы. Я уверена, что даже в пучине ада сестра не переставала уповать на избавление, которое придет и очистит ее. И позже, когда мы обе оказались в плену ее сумасшествия, и я, чтобы спастись самой, снова упекла ее в больницу — единственное, чего она на самом деле хотела, это выжить.
Родители — каждый по-своему — нас покинули, но отец-вдовец не оставил дочек без плана: та, что демобилизовалась из армии по инвалидности, продолжит лечение и выздоровеет, может, она даже пойдет учиться на какие-нибудь практические курсы; а вторая, которая перескочила через класс и всё равно еще не достигла призывного возраста, — она запишется в Еврейский университет и получит там степень. Такой ум, как у нее, жалко тратить на армию, а в качестве студентки с квартирой и приличной суммой денег на учебу, хоть эта дочь поживет в свое удовольствие. Не у каждого студента есть такие условия.
Папа поселил нас в трех-с-половиной-комнатной квартире на первом этаже в районе Тальпиот, и улетел в Италию. Через два года после этого он решил рассказать мне в письме, что в то время у него не было никаких отношений с Джеммой, и что в своем глубоком трауре он даже не вспомнил, что бывшая гостья пансиона живет в том же городе Верона, где он поселился.
«Чудесный случай свел нас среди тысяч людей у входа в Арену, — писал он мне. — А я тогда, как Иов, еще сомневался, способен ли я начать новую жизнь». Думаю, что он врал, но к тому времени я уже была так далека от всего этого, что только слегка удивилась, зачем он вообще потрудился мне солгать.
Позже он ухватился за «новую жизнь» Элишевы, дабы оправдать свое право «посвятить немногие оставшиеся мне годы попытке выстроить уголок красоты и покоя». Больше я на его разукрашенные завитушками письма не отвечала. Меня тошнило от претенциозного почерка Шаи не меньше, чем от его слов. Надеялась, что он разочаруется и отстанет от меня.
Я записалась на факультет английской литературы, и в одном только прогноз дезертира оправдался: его умная дочь действительно получала удовольствие от учебы. Я любила атмосферу упорядоченного знания. Я читала намного больше, чем от нас требовалось. Мне нравилось буйство тщательно подобранных слов, и не меньше нравились теории, совершенно другим языком смиряющие это буйство.
«The art of losing isn't hard to master»[5], — декламировала я, вставая, садясь и отправляясь в путь[6]. «Утрат искусством овладеть не трудно…» — декламировала я, пока это не становилось почти догматом веры.
Но Элишеве так и не удалось овладеть этим искусством. Началось с того, что она и на групповую терапию перестала ходить, и к своему новому психологу тоже. Ее отговорки вначале звучали приемлемо: живот болит, на улице ужасная жара, вросший ноготь не дает шагу ступить без страданий. Потом, постепенно, она совсем перестала выходить из дому, а ее объяснения становились всё более странными: по ней видно. День слишком хорош. Слишком светло, всё как будто стеклянное, и сквозь стекло люди всё видят. Я не понимаю? Есть разные виды. Цвета. Как удачно, что я, ее сестра, из голубого, внешнего, снаружи есть голубой, а голубой на голубом неразличим.
Когда начались эти разговоры, я поняла ее слова так, что люди могут увидеть по ней перенесенные издевательства, и я не могла отделаться от мысли, что в определенном смысле так оно и есть. Заторможенная, еле ноги переставляет, моргает еще чаще, чем раньше, большую грудь подчеркивает морской или кружевной воротник одного из тех странных одеяний, что мама ей покупала, полные плечи перетекают в подобие горба под блузкой — слово «жертва» было на ней начертано. Когда она еще выбиралась из дома в магазин за продуктами, меня преследовали видения — рядом с сестрой притормаживает фургон и начинает ее преследовать, группа школьников преграждает ей путь как бы в шутку, но потом всерьез. Несколько раз из-за этих воображаемых ужасов я даже сопровождала ее.