Она проводила дни перед огромным телевизором, переехавшим вместе с нами из пансиона, смотря детские передачи. Смотрит телевизор и ест хлеб, хлеб с хумусом, хлеб с шоколадной пастой. Отрежет ломоть и, будто в рассеянности, мнет его, скатывает в рулончик, макает в пасту и отправляет в рот. Всякий раз, когда я выходила из дому, она умоляющим тоном просила принести ей еще хлеба, даже, когда морозилка была забита до отказа. «А если ты не вернешься, если не сможешь вернуться…» — ответила она на мой вопрос «зачем?».
Каждый мой уход из квартиры и каждое возвращение превратились в кошмар. Она следит за мной из кресла, испуганно моргая, когда я беру сумку. Щенячий восторг охватывает ее, когда я вхожу. Ее попытки меня задобрить. Ее непреднамеренная злоба.
Однажды ей пришло в голову, что, если она выкрасит волосы в черный цвет, как у меня, это ей поможет. Эта идея застряла у нее в мозгу, и, в конце концов, я пошла, купила краску и помогла ей покраситься. В тот вечер она легла спать счастливая, окутанная запахом краски, который не удалось истребить даже лимонным соком — но, по крайней мере, она пошла спать, и не заставляла меня всю ночь бодрствовать. Она сказала, что утром все будет по-другому. Но наутро меня провожали к двери те же испуганные глаза.
Чаще всего я не знала, о чем с ней говорить, и болтала о чем попало: сыр с дырками, сыр без дырок, как, по-твоему, зачем в сыре дырки? Задолго до того, как я придумала Алису, я научилась выдувать образы водителя автобуса и старушки с зонтиком, пока они не превращались в раскрашенных кукол, которые я дарила сестре.
Но иногда я прямо от входной двери поворачивала к себе в комнату, запиралась и не выходила до следующего утра.
Несколько недель я пыталась читать ей вслух произведения из библиографического перечня факультета английской литературы. Комические отрывки из Чосера, сонеты Шекспира, светские и религиозные стихи Донна, Дилана Томаса.
«After the first death there is no other.» «После первой смерти не бывать второй», — закончила я читать Томаса. Элишева не пошевелилась, а у меня волосы встали дыбом. Трудно было сказать, что означает эта строка — обещание, утешение или угрозу, но она явно не годилась, и в последующие дни я стала выбирать тексты более тщательно.
Однажды вечером я монотонно-усыпляющим голосом читала ей длиннющую «Поэму о старом моряке».
«Water, water every where / And all the boards did shrink / Water, water every where / Nor any drop to drink.»[7]
Я читала таким нудным голосом, что даже сама не вслушивалась в слова, всё читала и читала Кольриджа на сон грядущий, пока вдруг — не в тот вечер, а просто так, в кухне — сестра не сказала, что «не очень любит, когда ей читают».
Через несколько дней, проглотив, наконец, обиду, я стала зачитывать ей конспекты своих лекций. Против этого сестра не возражала. Порой даже казалось, что ей интересно, но я никогда не бывала в этом уверена. Мне всё время казалось, что эта отстающая ученица просто хочет меня задобрить.
Ее пассивность приводила меня в отчаяние. По большей части она только отвечала на мои слова, брошенные в ее сторону. Но однажды в субботу, когда я корпела над какой-то курсовой работой, она вошла ко мне в комнату и без всякой связи спросила:
— Шопенгауэр — это реальный, живой человек?
— Кто?
— Шопенгауэр, — у нее всегда была прекрасная память на имена.
— Это был немецкий философ, — выдала я ей всё, что знала. — А зачем он тебе?
— Не знаю. Просто так, — оборвала она и вернулась в гостиную месить из халы тесто. Невзирая на такой ответ, я решила, что в ее вопросе заключено свидетельство некоторого умственного пробуждения, что и подвигло меня на следующий день провести полтора часа в библиотеке. Вечером я принесла на кухню свои выписки из «Великих философов» и попыталась рассказать ей то, что узнала, но у нее сделалось такое несчастное лицо, что я сразу замолкла.
— Зачем же ты спрашивала меня о Шопенгауэре, если тебе это совсем не интересно? Из-за тебя я зря торчала в библиотеке…
— Извини…
— Да при чем тут «извини»! Почему ты о нем спрашивала? Что тебе в голову пришло?
— Просто так. Извини…
Я посмотрела на нее и только тут, с преступным опозданием почти на сутки, поняла, кто пришел ей в голову. Где еще могла она услышать про Шопенгауэра? Не в детских же телепрограммах. Я знала, но не хотела знать.
— Хорошо, только в следующий раз не спрашивай меня о том, что тебе не интересно. Не интересно — не спрашивай!
— Извини…
7