Покончив с домом и двором, мы снова сели в машину, и моя новая сестра повезла своих гостей за дополнительными слоями краски на полотне городка: вот площадь Монтичелло, это кафе Монтичелло, а здесь церковь — «не наша, наша в Урбане».
Меня везли, мне показывали, я кивала и ахала, и восторгалась красотой. И всю поездку мне не давала покоя моя слепота: как же я не поняла, что сестра в пучине своего безумия оплакивала нашу маму?
Мамина смерть была, как говорится, тяжелым событием. Оно повлекло за собой цепь других событий, очень для меня тяжелых. Но в эти тяжелые дни о самой Эрике, моей благоухающей самовлюбленной матери-предательнице, я не тосковала ни минуты.
И в самые значительные в жизни женщины дни — свадьба, рождение сыновей — этой женщине приходила в голову мысль: как хорошо, что она избавлена от маминого запаха сирени.
Папа с сестрой вместе рыдали над маминой могилой, я же сомневалась в показном трауре отца и закрывала глаза, чтобы не видеть горе сестры.
Как и многое другое, мои действия (и бездействие) во времена трех-с-половиной-комнатной квартиры были отвратительны. Единственное, что я могла сделать для их исправления — принять: принять тоску Элишевы по маме, по той, что спаслась и бросила нас, сбежав на Гору Упокоения[10], когда невозможно было больше отрицать свои преступления. Я смирюсь с этим и не буду возмущаться, и спорить не буду.
Я обещала рассказывать всё по порядку, так вернемся к естественному ходу вещей, при котором день переходит в вечер: к вечеру белый деревянный домик заполнили гости.
— Это Марк, он работает с Барнетом в университете, Эвелин — его жена и прекрасный человек. Это Айрис, а Марту ты, конечно, помнишь, она приходила в нашу квартиру в Тальпиот.
Один за другим, оставив на кухне алюминиевые подносы, они подходили пожать нам руки и спросить, как поживает Иерусалим. Потом окружили нас, лучась улыбками, потому что Бог любит евреев, потому что мы приехали из святого города, и потому что я сестра дорогой Элишевы: я героическая сестра, которая так преданно заботилась о ней после трагедии.
За все это они так признательны нам, что в воздухе сгустились пары любви, и напряженные мышцы готовы расслабиться, как в сауне.
— Я помню твой особенный чай, — сказала Марта и погладила меня по плечу.
Мама Барнета привела Сару. Неся перед собой высокий шоколадный торт, маленькая красавица вежливо и ничуть не смущаясь приветствовала тетю и дядю, и, когда отец взял у нее из рук торт, малышка подошла поближе, с серьезным видом ловя каждое наше слово.
Я подумала, что наш Нимрод, который прекрасно ладит с детьми, сразу же влюбился бы в свою кузину. Хорошо, что Атланта далеко отсюда — у него не будет случая в нее влюбиться. Малыши понимают то, что их родителям не хотелось бы, чтобы они понимали. Эта девочка ничего не пропускает, кто знает, что она могла услышать от родителей, и что может сорваться с её языка, даже если она сама не поймет, что сказала.
Своим детям я годами скармливала довольно стройную версию того, что называлось «наша трагедия» — истории тяжелой, но без опасной дозы яда. История, с которой можно мириться. Мир, в котором можно жить, это как обед и душ — основная обязанность матери по отношению к детям, то, что здоровый инстинкт сам собой стремится им обеспечить.
Атланта далеко, и ни одна невинно произнесенная фраза не достигнет ушей моего сына, не достигнет, не проникнет и не возмутит его спокойствия.
Пришли новые гости: один из братьев Барнета, высокий с впалыми щеками, совсем на него не похожий, сын другого брата и еще кто-то, и еще… Женщины, не дожидаясь указаний, организовали буфет. В общем шуме я различила голос мужа, говорящего о политике, и увидела, что люди сгрудились вокруг него и кивают с такой искренней озабоченностью, которая плохо вяжется с салонной беседой.
Убедившись, что все гости вооружились тарелками, мой зять попросил свою маму произнести благословение, и снова Бог был возблагодарен за пищу и за «самых дорогих наших гостей. Мы все знаем, как Элишева и Барнет мечтали с ними встретиться».
Позже она подошла ко мне. Миссис Дэйвис, крепкая женщина с морщинистым лицом, седые волосы стянуты в деловой хвост совсем не деловой бархатной резинкой, грязноватой даже, — она тоже неуклюже погладила меня по плечу. И тут же, без предисловий, сказала: