— И вот среди всей этой красоты я увидела, как Барнет идет ко мне с мокрым ягненком в руках, среди всей красоты… Понимаешь, что произошло? Нет, как ты можешь понять, если я не говорю? Через год после этого родилась Сара. Ровно через год! Когда я увяла, пришло утешение[11]. Бог в своем бесконечном терпении и милосердии дал мне это, и Барнету дал — мы ведь оба уже смирились, что у нас не будет детей.
— Так вот. Это первое, что вышло из того письма. И есть еще что-то, в чем я не совсем уверена. Несколько наших друзей преподают в университете. С двумя из них ты познакомилась. Один из друзей, который преподает еврейскую историю и помогает в программах «Гилеля»[12], вспомнил мою девичью фамилию. И вот несколько месяцев назад он спрашивает, не родственница ли я профессора Готхильфа, который написал эту ужасную книгу. Я сказала, что да, и тогда он сказал, что Готхильф опубликовал статью, в которой просит прощения у всех, кого задела его книга, и что это произвело сенсацию.
— Я ничего не знаю, но эта книга и ее зло, в этом я уверена, это было связано с тем, как он надо мной издевался. Может, это наглость с моей стороны, так думать, но я чувствую, что мое письмо тоже имеет отношение к тому, что он теперь просит прощения. Может, хоть немного, пусть даже он мне и не ответил. Возможно, этот процесс начался у него раньше. Ты знаешь, что он отказался подавать в суд на ту женщину, что плеснула в него кислотой? Когда я только услышала об этом, то пропустила мимо ушей. И когда я писала ему письмо, и даже, когда советовалась с нашим священником, мне это тоже ни о чем не говорило. Но когда наш друг рассказал о его статье, и что он ездит и выступает в разных местах и признается, как ужасно он ошибся; услышав это, я начала думать, что это неспроста, что он мог подать на ту несчастную женщину в суд, но не сделал этого. Может уже тогда он был не только дьяволом, и поэтому мое прощение все-таки что-то изменило, и то, что я писала, тоже имеет значение. Это только мои мысли. Мне совершенно не важно, так ли это на самом деле. Мне не нужно, я совсем не хочу, чтобы он мне отвечал. Он может ответить, а может никогда не отвечать мне. Мне важно, что, если он еще раз позвонит, что бы он ни сказал — тебе не нужно за меня волноваться. Даже, если телефон зазвонит прямо сейчас.
— Есть люди, бредущие во тьме. Не знаю, почему это так, но знаю, что он был таким, как летучая мышь, не способная видеть свет.
— Он очень много говорил, ты, конечно, помнишь. Он всё время говорил так, чтобы я не понимала, о чем он говорит. Он будто нарочно так делал. И я никогда не понимала, зачем.
— Он был то таким, то другим. Всегда разный.
— Иногда — это у него шутка была такая, а может, и не шутка — иногда он обращался ко мне профессорским голосом, и таким голосом он рассуждал о «проекте», о «проекте» и о «нашем общем деле». Вроде бы, это всё эксперимент, и он советуется с коллегой. Не важно. Это не важно, но один раз, когда я очень хотела пить, он вдруг подал мне стакан воды и этим своим голосом задал мне вопрос, которого я не поняла: согласна ли я с мнением Шопенгауэра, что боль реальнее счастья. Представляешь? Он заставил меня ответить, хоть я и не понимала, какого ответа он от меня ждет.
— Но сейчас это всё не важно. Я напрасно тебя огорчаю, а я не хочу тебя огорчать, нет, я же совсем уже об этом не думаю, вся эта история больше не имеет значения. Я лишь хочу, чтобы ты знала, что, когда я писала это письмо, я рассказала ему, что сейчас я по-настоящему счастлива, вот как я написала. Потому что это важно, именно это и важно. Понимаешь, если кто-то подобен летучей мыши, нужно рассказать ему, что свет существует, а иначе — как он узнает? Вот я ему и написала, и может это немного повлияло на него.
— Хочу спросить тебя, когда мы были маленькие, ты много боялась? Ты же знаешь, что еще до Арона я очень много боялась, а теперь я больше не боюсь. У меня были всякие глупые страхи, я не только школы боялась. Помнишь сосну, скрипевшую от ветра, а мы представляли себе, что она вырвалась из земли и идет нас схватить? Еще у меня был кошмар «Два Куни Лемела», ты еще была совсем маленькой. Папа повел меня в кино, это должна была быть комедия, но что-то там сильно меня испугало, и долго еще после этого, проходя по коридору я воображала, что за мной следят двое в черном. Идут за мной танцевальным шагом, смеются и хотят сделать мне что-то плохое. Дети часто воображают всякое, зря я говорю сейчас об этом, но дело в том, что страх, весь страх, что у меня был, даже самый старый — ушел.