В свою очередь социал-демократы совершили неожиданный визит к монархистам. Абрам Гузиков случайно услышал, что активист «Астраханской Народной монархической партии» Николай Федоров получил ящик с прокламациями. Силой внутреннего убеждения Гузиков пришел к выводу, что если прокламации заказал монархист, то и содержание листовок соответствующее, а именно, в них содержатся призывы к еврейским погромам. Гузиков собрал десять (!) человек и нагрянул на квартиру к Федорову, потребовав выдать опасные листовки. Если у Федорова было развитое чувство юмора, он должен был оценить выражение лиц непрошенных гостей, когда предъявил им журнал «Русское крестьянство»[56].
26 февраля в 3-м участке на верхнем этаже ночлежного дома собрался профсоюз грузчиков, симпатизирующих социал-демократам. Среди участников собрания было несколько студентов и мещан. На протяжении двух часов обсуждались вопросы зарплаты, после чего разговор зашел о политике. Присутствовавший пристав Верблюдов потребовал разговоры прекратить. Ему предложили выйти вон, после чего рабочие числом до двухсот человек выдвинулись к Кремлю. Здесь полиция потребовала от астраханцев разойтись, что имело прямо противоположный результат: под пение «Марсельезы» рабочие выдвинулись к дому губернатора, где к ним присоединились гимназисты и реалисты. Поскольку события шли уже несколько часов и было довольно холодно, акция вскоре завершилась[57].
На смену арестованным или отошедшим от борьбы активистам приходили другие. На передний план вышел 30-летний руководитель профсоюза каменщиков Андриан Жустов (1875), собственно, и выступавший организатором упомянутого выше собрания. Сам Жустов каменщиком не был. Он работал приказчиком, проще говоря, стоял в магазине за прилавком и кормил пять детей[58]. Нельзя сказать, что у него были какие-то устойчивые взгляды. Годом ранее Жустова за антисемитские речи выгнали торговцы Больших Исад. Но время выталкивало наверх резко настроенных людей, а Жустов как раз был из таких. Он не лез за словом в карман, «порицал в самой грубой форме все действия Правительства и призывал толпу к активному действию с оружием в руках». Ни в какую партию он не вступал. Правой рукой Жустова был плотник Павел Кулагин[59].
5 марта – новое собрание и все там же, с активным участием известного в будущем социал-демократа Ивана Иванова.
12 марта в том же ночлежном доме состоялось новое собрание профсоюза грузчиков. Разумеется, в присутствии полиции, куда уж было без нее. И вновь собрание перешло к политическим вопросам. На этот раз на помощь полицейским пришли казаки. Они ворвались на профсоюзное собрание. Четверо активистов были задержаны, двое из них брошены в тюрьму[60].
19 марта в помещение городской управы выбирали одного депутата-выборщика от рабочих. Власти хотели сделать все чинно-благородно и пригласили на мероприятие 14 специально отобранных уполномоченных. Часов в 11 утра во главе толпы из ста человек пришел Андриан Жустов. Он выразил намерение стать 15-м выборщиком, что встретило полную поддержку со стороны собравшихся. Двери в управу были блокированы полицейскими, которые ни Жустова, ни остальных рабочих не пустили. Жустов назвал их кровопийцами и подлецами, после чего под пение Марсельезы возглавил небольшое шествие к Облупинской площади и далее Сапожниковскому мосту[61].
Приближался день выборов в первую Думу. 25 марта в 13.00 у Ночлежного дома собралась громадная толпа народа со всего города, преимущественно рабочих. Было много гимназистов и реалистов. Поскольку места не хватало, собравшиеся подошли к Никольскому парку. Студент Христофоров поднялся на ограду парка и произнес речь о фиктивности выборов. Присутствовавший при этом пристав попытался Христофорова остановить. Народ был возмущен. Раздались призывы бить полицию вообще и пристава в частности. Причем от слов собравшиеся перешли к делу и одному из полицейских досталось железной тростью. Собрание шло более четырех часов, после чего его участники под пение Марсельезы отправились по традиции к дому губернатора. Дойти туда не получилось, потому что на мосту через Кутум встала цепью полиция, а прорывать кордон у людей не было настроения[62].