Вечером в Драматическом кружке планировали провести собрание кадеты. Но кадетов набралось немного, а вот сторонники социалистических партий пришли большой группой. Кадетам пришлось собрание закрыть.
К восьми утра 26 марта к городской управе стали стекаться избиратели. Их было немного для стотысячного города: ценз оставил абсолютное большинство жителей Астрахани за порогом выборов. К двум часам дня проголосовало всего 900 человек.
Настроение лучшим людям города портила группа лиц, возглавляемая студентами Христофоровым и Редкозубовым, а также мастеровым Орловым. Они стояли около здания Управы и произносили антиправительственные речи, переходя при этом на личности. Особенно досталось присяжному поверенному Шмарину, который предыдущим летом считался одним из представителей оппозиции. Редкозубов кричал ему вслед – «вон пошел выбирать Шмарин, провокатор, отщепенец, некудышний человек, сам 18 октября ходил с красным флагом по улицам и произносил революционные речи, а теперь пошел избирать».
Редкозубов не ограничивался речами. Он забирал из рук выборщиков листки с купонами для голосования и рвал их.
Вскоре подошла группа из 50–70 рабочих, сопровождаемая несколькими сотнями уличных мальчишек, молодых парней и «пьяных оборванцев», как отметили позже в докладе жандармы. Во главе манифестации шел плотник Кулагин.
Кулагин также остановился у здания управы и, потрясая кулаками в воздухе, призвал окружающих бойкотировать нечестные выборы. Ему кричали «браво». Затем манифестация распалась на несколько очагов, в которых началось горячее политическое обсуждение. Примерно через час на велосипеде прибыл начальник жандармерии Шейнман. Его встретили издевательскими криками «ура» и свистом. Затем такой же реакции удостоился лидер местных черносотенцев Тиханович-Савицкий.
В общей сложности собралось до 1000 человек, возмущенных новыми правилами выборов. Цензовая система фактически оставляла за бортом рабочих представителей, давая преимущество богатым людям просто потому что у тех было больше имущества и денег. Все это понимали. Собравшиеся поддерживали идею бойкота. В губернаторский сад пустили собаку с привязанной к ней бумажкой: «кандидат в Госдуму».
Губернатор вызвал сотню казаков. На Индийской улице они вместе с полицией преградили путь группе демонстрантов. Полетели камни, причем среди активно метавших был замечен Кулагин. Одному из городовых камень попал в живот, другому в ключицу. Казаки врезались в толпу с ногайками. Пока казаки были отвлечены, несколько десятков рабочих окружили полицмейстера и полтора десятка городовых. Те вытащили револьверы, но до кровопролития дело не дошло.
Разогнанная толпа вскоре собралась в губернаторском саду. Кто-то поднялся на фонарь и веером выбросил в толпу листовки[63].
«Разгром помещичьей усадьбы в 1905 году». Художник Г. Н. Горелов, 1911 г.
Очевидец, чьи воспоминания сохранились в делах местного Жандармского управления, описывал события так: «казаки как звери бросились на публику и начали показывать искусство в умении владеть нагайкой на спинах „свободных граждан“. С визгом и гиканьем они рассыпали удары направо и налево, причем били главным образом женщин. Во время этого „усмирения“ я был в садике и думал, что, очистив улицы от публики, казаки уедут в казармы, но представьте себе ужас бывших в садике, когда они карьером влетели туда и снова начали свою дикую расправу. Бежать из садика было невозможно, потому что полусотня окружила его и не выпускала никого. Везде по садику валялись разодранные шляпки и сломанные трости»[64].
И эсеры, и социал-демократы призвали к забастовкам. Вообще, в это время обе партии выпускали очень много листовок. Часть из них была привозная – от ЦК ПСР, Поволжской группы ПСР и даже «Боевой организации ПСР». Другие были местными и адресными. Эсеры печатали листовки на гектографе, у социал-демократов еще имелась подпольная типография.
«Мы печатаем прокламации, распространяем их и прочее, – вспоминал реалист Иван Саградьян, – Однажды я чуть не попал в руки полиции. Мы сняли квартиру. Это была жалкая избенка, расположенная в глубине двора на 2-й Бакалдинской улице. Только что расположились. Разостлали бумаги, наладили шапорограф, начали снимать с доски первые листки. Вдруг влетает с улицы наш часовой и рассказывает, что улицы двигается чуть ли не с десяток полицейских. Я взял шапирограф. Остальное, часть бумаг – забрали товарищи. Вышли во двор, перелезая через забор. Успел вовремя»[65].