Прошли обыски в «Обществе взаимного вспоможения приказчикам», среди активистов которого было немало сторонников эсеров. Руководство этого профсоюза решило уволить сторожа, который потребовал 100 рублей отступных, угрожая в противном случае разоблачениями. На шантаж никто не поддался, и сторож донес в полицию, что в обществе хранятся подрывные листовки и брошюры. Они на самом деле там были, но как показал обыск, в количестве 1–2 экземпляров, то есть речь скорее шла о библиотеке, чем о складе прокламаций[179].
Предпринятая в конце августа работниками мехзаводов забастовка успеха не имела[180].
Власти понемногу начали выпускать политзаключенных, арестованных за распространение листовок. Разумеется, под гласный надзор и наружное наблюдение. При первой же возможности они стремились сбежать из города. Летом 1909 года из Астрахани скрылся отсидевший год в одиночной камере эсер Адриан Седельников, а чуть позже – эсеры Яков Ожогин и Егор Степанов[181].
Настроение ссыльных, оказавшихся в Астрахани, характеризует письмо некоего Владимира Доброшинского, перехваченное жандармами: «Астрахань город довольно большой и почва есть где можно было бы создать много кое-чего, но как видно, здесь полное отсутствие сознательного элемента. Словом, астраханцы до фанатизма верующие, резко отличаются своим отсутствием и отчуждением, почему и создается впечатление, что они стоят на точке замерзания»[182].
В ходе обыска у еще одного ссыльного, Аграната (так в деле) Шмарьева было изъято письмо за границу. В нем говорилось, что после 1907 года в Астрахани нет ни типографии, ни организации, а есть просто отдельные причисляющие себя к социал-демократам люди.
Более активно проявляли себя анархисты, однако их авантюрный склад характера позволял полиции вскрывать подполье и проводить аресты.
Отчаявшиеся эсеры раздумывали личным примером продемонстрировать эффективность коллективного труда и создать сельскохозяйственную коммуну. В нее записалось десять молодых людей и две девушки. Реализован проект не был[183].
Отдельные попытки распространения листовок успеха не имели. Их предпринимали анархо-коммунисты (ноябрь 1909, к бондарям Форпоста) и эсеры (январь 1910 года, «Вы, братцы, не думайте идти на войну»)[184]. В сентябре в Капустином Яре эсеры раскидали листовки. Полиция арестовала трех активистов местной группы, носившей название «Крестьянское братство»[185].
На севере губернии эсерами был убит агент-провокатор, чей труп как-то по утру был найден на темных переулках Камышина. Жандармерия провела аресты[186].
Профсоюзы тоже заморозили свою деятельность, так как в условиях наступления реакции рабочие не видели в них эффективного инструмента. В декабре 1910 года были закрыты «как прекратившие деятельность» профсоюзы сапожников, кондитеров, грузчиков лесных материалов и работников лесопильных заводов[187]. «Никто ничего не издает и ничего не распространяет», – писал Шмарьев[188].
Такого же мнения придерживалась и жандармское Управление. Начиная с 1910 года в журнале о работе революционных организаций присутствовала запись: «астраханская социал-демократическая организация прекратила свою деятельность»[189]. От всей астраханской эсдековской группы осталась одна только архивная комиссия, которая хранила печать и литературу. Под наблюдением находилось с десяток человек, иногда общавшихся между собой, но и только.
Показательно, например, что в стороне от активной революционной работы оказался столь известный впоследствии человек как Нариман Нариманов. Он писал просветительские статьи в местные русские и татарские газеты, выступал в Народном университете и обществе астраханских мусульман «Шурайи-Ислам», опубликовал брошюры про туберкулез и холеру, лечил людей и даже был избран в городскую Думу. Но он не вел агитацию на предприятиях и не организовывал забастовки.
Примерно также обстояло дело и у эсеров. В марте 1910 года организация партии эсеров в Астрахани официально прекратила свою деятельность[190].