Рядомъ со мной въ сосѣдней камерѣ, въ первомъ номерѣ, помѣщался мой старый другъ Яковъ Стефановичъ. Съ нимъ мы не видѣлись болѣе 4-хъ л., такъ какъ мы разстались въ Швейцаріи въ августѣ 1881 г. Онъ вернулся тогда въ Россію, гдѣ сошелся съ организаціей «Народная Воля», но, по прошествіи нѣсколькихъ мѣсяцевъ (въ февралѣ 1882 г.), былъ арестованъ въ Москвѣ и лѣтомъ слѣдующаго года, по процессу семнадцати въ Петербургѣ, осужденъ на восемь лѣтъ каторжныхъ работъ; на Кару онъ прибылъ за два года до меня.
Въ первый вечеръ мнѣ удалось перекинуться съ нимъ лишь нѣсколькими словами. Но на слѣдующее утро, какъ только прошла повѣрка, я высунулъ голову въ дверное окошечко и велѣлъ жандарму выпустить меня. Затѣмъ, подошедши къ камерѣ № 1, вновь велѣлъ открыть дверь, что жандармъ также исполнилъ: днемъ переходъ изъ камеры въ камеру не былъ намъ запрещенъ, — права этого политическіе добились лишь путемъ долгой борьбы, между тѣмъ какъ находившихся въ Карійскихъ тюрьмахъ уголовныхъ преступниковъ отъ утренней до вечерней повѣрки вовсе не запирали. Въ камерѣ, въ которой помѣщался Стефановичъ, такъ же какъ и въ трехъ остальныхъ, было, послѣ нашего съ Чуйковымъ прихода, шестнадцать человѣкъ. Всего въ это время въ нашей тюрьмѣ находилось, слѣдовательно, 64 человѣка. Перезнакомившись и въ номерѣ первомъ со всѣми новыми товарищами и побесѣдовавъ немного со своимъ другомъ, я отправился «дѣлать визиты» въ остальныя камеры.
Приходъ новичковъ былъ, конечно, выдающимся событіемъ для заключенныхъ въ тюрьмѣ. По доходившимъ до нихъ тѣмъ или инымъ способомъ слухамъ, они заранѣе уже знали о предстоящемъ прибытіи новичковъ. Поэтому всѣ съ большимъ нетерпѣніемъ ждали этого событія и на разные лады толковали о немъ. Пріѣздъ новичковъ вносилъ на нѣсколько дней развлеченіе въ скучную и монотонную тюремную жизнь; отъ нихъ узнавали все, что было имъ извѣстно, какъ о положеніи революціоннаго дѣла въ Россіи, такъ и о жизни общихъ знакомыхъ. Тоже повторилось и со мной.
Переходя изъ камеры въ камеру, я въ первые дни всюду долженъ былъ разсказывать объ одномъ и томъ же. Начавъ съ того же, съ чего начинаются и настоящія мои записки, т. е. съ моего ареста во Фрейбургѣ, я затѣмъ передавалъ, что самъ зналъ и что по пути мнѣ приходилось отъ другихъ слышать новаго и интереснаго изъ разнообразныхъ областей, преимущественно же изъ соціалистическаго міра. Въ одной камерѣ, въ номерѣ третьемъ, во время перваго моего посѣщенія, произошелъ, помню, слѣдующій небольшой курьезъ. Какъ и въ остальныхъ камерахъ, здѣсь также оказался у меня старый знакомый съ воли — В-ко. Онъ слылъ за очень умнаго человѣка, былъ большимъ оригиналомъ и спорщикомъ.
Когда, разсказывая о возникшихъ въ Россіи новыхъ революціонныхъ направленіяхъ, я упомянулъ о «Группѣ Освобожденіе Труда» и сказалъ, что она раздѣляетъ взгляды нѣмецкихъ соціалдемократовъ, В-ко воскликнулъ, смѣясь:
— Въ Россіи — соціалдемократы! Да кто же они такіе?
— Одного изъ нихъ вы видите передъ собою, — заявилъ я.
На лицахъ В-ко и остальныхъ товарищей появилось выраженіе крайняго изумленія. Казалось, скажи я имъ, что я сталъ послѣдователемъ Магомета, они едва ли болѣе удивились бы этому. Въ описываемое мною время идеи Маркса были вообще очень мало извѣстны въ Россіи. Правда, многіе считали своимъ долгомъ ссылаться на вышедшій къ тому времени I томъ «Капитала»; послѣдній, какъ говорили, былъ настольной книгой у передовой интеллигенціи; но очень немногіе тогда понимали философскія и соціалистическія воззрѣнія Маркса. Въ Европейской Россіи принято было признавать заслуги Маркса въ политической экономіи. «Но», говорили тогда и много лѣтъ спустя, а нѣкоторые повторяютъ еще и теперь, — «выводы, которые онъ дѣлаетъ изъ наблюденій надъ западноевропейской жизнью, у насъ въ Россіи непримѣнимы». На Карѣ же «авторитетныя и компетентныя лица» отрицали заслуги Маркса даже въ политической экономіи; къ соціалистическимъ же и философскимъ его взглядамъ многіе относились прямо съ глубокой враждебностью, хотя лица, толковавшія о Марксѣ, очень мало, если не сказать совсѣмъ не были знакомы съ его произведеніями. Такое отношеніе къ основателю научнаго соціализма объяснялось господствомъ среди заключенныхъ народническихъ воззрѣній и безграничнымъ довѣріемъ съ ихъ стороны къ такимъ «авторитетамъ», какъ Михайловскій и Дюрингъ. Къ числу такихъ отрицателей Маркса принадлежалъ и В-ко[34].
Мы съ Чуйковымъ не только устно подѣлились съ товарищами разными новостями, но, несмотря на самый тщательный обыскъ при нашемъ приходѣ, намъ удалось также пронести въ тюрьму нѣсколько подпольныхъ произведеній, среди которыхъ были и первыя изданія «Группы Освобожденіе Труда» — брошюра Плеханова: «Соціализмъ и политическая борьба» и «Развитіе научнаго соціализма» Энгельса. Давно уже заключенные не видѣли нелегальныхъ произведеній; поэтому привезенныя нами брошюры и листки были для нихъ большимъ сюрпризомъ. Мысли, высказанныя Плехановымъ въ названной брошюрѣ, не встрѣтили ни въ комъ изъ товарищей ни малѣйшаго сочувствія. Наоборотъ, тѣ изъ нихъ, съ которыми мнѣ приходилось говорить о ней, возмущались его критикой народовольчества и приписывали такое его отношеніе къ господствовавшему тогда направленію самымъ дурнымъ мотивамъ: «сидитъ заграницей, ничего не дѣлая и бумагу изводитъ, благо она все терпитъ». Всѣ его несогласія объяснялись исключительно продолжительною жизнью его въ эмиграціи. Превосходная же брошюра Энгельса прошла почти совсѣмъ незамѣченной. Кое-кто на мой вопросъ, какъ она понравилась, отвѣчалъ: «ничего новаго, это давно всѣмъ извѣстно».
34
Л. Шишко въ одной своей статьѣ, помѣщенной, если не ошибаюсь, въ 1-й книжкѣ «Вѣстника Русской Революціи», между прочимъ сообщаетъ, что въ бытность его на Карѣ В-ко былъ марксистомъ. Повидимому, здѣсь какое-то недоразумѣніе, и я увѣренъ, что В-ко не менѣе меня изумился, когда узналъ о такой характеристикѣ его.