Четвертый брат предположил, что это пагубные проявления духа соперничества. В детстве мы с ним точно так же соревновались друг с другом: например, кто нарвет в лесу Чжэ Яня больше персиков или кто выпьет больше вина. В конце концов у нас не осталось выбора, кроме как повесить объявление на воротах школы, в котором мы ясно давали знать всем желающим выказать почтение: выпить они могут только одну чашу чая, и подливать им никто не будет. Несмотря на это, бессмертные продолжали прибывать нескончаемым потоком, и одна назойливо зудящая толпа сменяла другую.
За те двенадцать дней, что я успешно изображала подавальщика в чайной, я почти стала мастером чайной церемонии. На исходе двенадцатого дня я наконец не выдержала, вытащила Четвертого брата к финиковому дереву, растущему на среднем дворе, и попросила прикрыть меня на время горения семи-восьми палочек благовоний, чтобы я могла навестить Е Хуа в мире смертных.
Финики на дереве уже были величиной с большой палец, но кожура на них все еще оставалась зеленой. Сезон сбора фиников пока не наступил. Четвертый брат сбил парочку и взвесил их на ладони:
– Ты так скрытничаешь, потому что боишься, как бы твои соученики, узнав, что ты бегаешь к возлюбленному, не высмеяли твои нежные чувства?
И Четвертому брату случалось ошибаться. Я держала в секрете свое намерение посетить мир смертных вовсе не потому, что боялась насмешек соучеников. Просто мне не хотелось тревожить Мо Юаня известием, что его младший брат проходит испытание в мире смертных, ведь узнав об этом, наставник непременно пожелал бы на него взглянуть, и порченая ци мира смертных помешала бы его восстановлению.
Четвертый брат наверняка думал, что все незамужние девицы краснеют от одного только намека на объект их воздыхания, даже если этим «девицам» за сотню тысяч лет. Было немного неловко осознавать, что я куда бесстыднее, чем он думал.
Четвертый брат ткнул в меня пальцем.
– Если ты сбежишь на семь-восемь курительных палочек, спать мне этой ночью не придется. Самое большее, что могу обещать, – одна палочка. Е Хуа всего лишь проходит небольшое испытание в мире смертных, с ним не случится ничего страшного. Единственная причина, по которой ты хочешь его навестить, – твоя, сестрица, прилипчивость.
Я и бровью не повела, но почувствовала, как горят уши. Всему виной моя забывчивость: после полудня брат поссорился с Чжэ Янем в галерее, и сейчас действительно было не лучшее время для просьб. Впрочем, мне хватит и одной курительной палочки. Поблагодарив брата, я повернулась, чтобы поспешить к горным воротам.
Четвертый брат, бросив финики в пруд, ласковым голосом меня предупредил:
– Если не вернешься через одну курительную палочку, не обижайся: я лично спущусь в мир смертных и притащу тебя обратно.
Видно, с Чжэ Янем они поссорились крепко.
Над горой Куньлунь сиял Млечный Путь, ночь здесь давно вступила в свои права, но, когда я спустилась в мир смертных, меня встретил яркий день: над головой высоко стояло необъятное, чистое лазурное небо. Я сошла с облака неподалеку от здания домашней школы и скрыла себя заклинанием невидимости. Кто-то читал вслух: «Шусян пришел навестить Хань Сюаньцзы, сетовал тот на бедность свою, принялся Шусян его поздравлять…»[120]
Я пошла на звук и, заглянув в помещение, увидела сидевшего в глубине учебной комнаты хорошенького мальчика. Хотя по меркам смертных он имел незаурядную наружность, мне он показался слишком изнеженным. Едва ли, когда он вырастет, будет так же красив, как Е Хуа. Однако в глазах ребенка сквозило знакомое мне ледяное спокойствие.
Мальчик закончил читать. Учитель открыл глаза и, бросив взгляд на учебник, произнес:
– Лю Ин, поднимись и объясни товарищам, что значит этот отрывок.
Мальчик с не по-детски серьезным лицом послушно встал. У меня дрогнуло сердце. Зрение меня не подвело: этот ребенок и впрямь земное воплощение Е Хуа. «Какой бы облик он ни принял, – подумалось мне, – я всегда его узнаю».
Медленно и обстоятельно он объяснил все смыслы. Учитель, поглаживая бородку, одобрительно кивал в такт его словам. Эта картина напомнила мне Шестнадцатого в годы нашего ученичества.
По правде говоря, то были позорные воспоминания. В те времена я, по своей неопытности и под тлетворным влиянием разгильдяев соучеников, находила занятия Мо Юаня невероятно скучными. Куда интереснее казалось веселья ради перебрасываться записками с Пятнадцатым, с которым у нас имелось немало общего.
120
Цитата из трактата «Речи царств» – памятника ораторского искусства Древнего Китая, включающего около трехсот речей правителей и сановников китайских царств и княжеств. Перевод Е. Воейковой.