На следующий день в Цинцю прибыли родители Е Хуа. Всегда нежное и спокойное лицо его матушки перекосилось от гнева. Она утирала слезы расшитым платком.
– Только сегодня я поняла, что ты и есть та смертная, Сусу. Какое зло совершил мой Е Хуа, что дважды рок связал его с тобой? Когда ты была Сусу, он любил тебя так самозабвенно, что готов был ради тебя отказаться от наследования престола. После вашей ссоры с принцессой Чжаожэнь[132] Небесный владыка постановил: ты отдашь ей свои глаза и примешь трехмесячное наказание молниями после рождения А-Ли. Но ты лишилась только глаз. Твое наказание молниями мой сын понес вместо тебя. А ты безрассудно спрыгнула с помоста для наказания бессмертных! Как хорошо ты все продумала. Ты спрыгнула, и мой Е Хуа прыгнул за тобой. Но ты вознеслась как высшая богиня, а что же мой сын? Прыжок с помоста погрузил Е Хуа в сон на шестьдесят лет. Теперь, спустя триста лет, он снова принял смертельный удар за тебя! Мой сын ни дня не был счастлив после встречи с тобой. Он сделал для тебя так много, а что сделала ты? Ты ничего для него не сделала, но считаешь, что вправе забрать его тело. Он уже мертв, но ты хочешь и дальше его терзать? Ответь мне только на один вопрос, всего на один! Как ты смеешь?
У меня перехватило горло, я попятилась и чуть не упала. Меня поддержал Ми Гу.
Отец Е Хуа оборвал жену.
– Довольно! Е Хуа убил Темного владыку Цин Цана и предотвратил уничтожение мира, запечатав колокол Императора Востока ценой своего изначального духа. Это достойная смерть, Небесный владыка уже оказал нашему сыну все полагающиеся почести. Лэ Сюй – всего лишь слабая женщина, не сочтите ее слова за оскорбление, высшая богиня. Однако вы должны вернуть тело нашего сына. Хоть вы и были помолвлены с Е Хуа, вы все же не поженились. Ни здравый смысл, ни закон не дают вам права хранить его тело. Е Хуа рожден в семье, принадлежащей правящей династии, он наследник Девяти небесных сфер. Есть правила, которые нельзя нарушать. Е Хуа должен быть похоронен в море Беспорочности на Тридцать шестом небе[133]. Прошу вас не противиться совершению ритуала.
Когда Е Хуа забирали, небо затянули облака, и подул слабый ветер. Я поцеловала его брови, глаза, щеки, нос. Когда я коснулась губ, в глубине моей души шевельнулась безумная надежда. Вдруг он сейчас очнется, прижмется лбом к моему лбу и скажет: «Я просто пошутил»?
Но моя надежда не оправдалась.
На моих глазах родители Е Хуа положили его тело в ледяной гроб и покинули Цинцю. Со мной остался лишь ворох окровавленной черной одежды.
Немногим раньше Чжэ Янь подарил мне саженец персикового дерева. Я посадила его у входа в Лисью пещеру, каждый день поливала и удобряла. Вскоре персиковое дерево разрослось и выбросило множество ветвей. В день, когда на них расцвел первый цветок, я устроила в его корнях могилу Е Хуа, похоронив там его одежду. Я попыталась представить, как будет выглядеть это дерево в полном цвету.
– Тетушка, вы помните, что у вас еще есть сын? Нам забрать маленького принца в Цинцю?
Я покачала головой. Конечно, я помнила про А-Ли, в конце концов, я сама дала ему имя. Но сейчас я не могла позаботиться даже о себе, что уж говорить о ребенке. На Небесах за ним присмотрят.
После того как родители Е Хуа забрали его тело, я безучастно просидела под персиковым деревом полмесяца, пребывая где-то на грани сна и яви. Тогда Е Хуа часто приходил ко мне. Всегда в черном. Его волосы свободно ниспадали на спину, лишь у концов перехваченные широкой лентой. Иногда он читал, лежа у меня на коленях, иногда сидел напротив, занимаясь живописью. Когда Водный владыка насылал дождь, Е Хуа прижимал меня к груди, защищая от капель. Пока я сидела под деревом, Е Хуа все время был рядом, и меня это устраивало.
Но не Чжэ Яня, Четвертого брата, Ми Гу и Би Фана. На исходе шестнадцатого дня у Четвертого брата лопнуло терпение, он затащил меня в Лисью пещеру и усадил перед водным зеркалом. В голосе Бай Чжэня звенела ярость:
– Посмотри, до чего ты себя довела! Е Хуа умер, и ты не хочешь жить дальше?
Брат был прав. Я не хотела жить дальше. Но я не знала, найду ли Е Хуа, если умру. «Когда сгораешь дотла, – думала я, – пожалуй, ничего не остается, все обращается в прах». Если меня не станет, я не смогу помнить Е Хуа. Значит, я должна быть. Так я хотя бы могу представлять его, сидящего с улыбкой напротив, разве это не прекрасно?
Богиня в зеркале была бледна и истощена, ее глаза закрывала плотная белая лента, к которой пристало несколько сухих листков. Эта белая лента не очень походила на ту, что я обычно носила с собой. Я с трудом вспомнила. Да, месяц назад Чжэ Янь все же заменил мои глаза, и эта лента – исцеляющая повязка, которую он сделал для меня. Поэтому она немного отличается от той, что изготовил мне отец.