– Так ты разжился деньгами и хочешь прихвастнуть богатством?
– Прихвастнуть богатством? Не говори так. – Сангхак нахмурился в ответ на слова Тэхо.
– Ой, да ладно, это же все между нами, – засмеялся Тэхо, прибавив, что у него просто такой юмор.
Чансок не обиделся. Имелись и более важные дела, чем пожертвования фонду.
– Но у меня есть одно условие. В настоящее время неясно, куда деваются средства от независимых жертвователей, так что я хочу выяснить, используются ли они должным образом и на нужные цели. Единственный человек, которому я могу доверять и поручить эту задачу, – это ты, хен. Так что… Тебе придется самому перевезти эти деньги в Шанхай.
Сангхак на мгновение потерял дар речи, услыхав неожиданное предложение. Только одна мысль о том, что ему нужно будет ехать в Шанхай, эпицентр борьбы за независимость Кореи, тронула его до глубины души. Но ехать туда с такими деньгами… Это было очень рискованно. Путь будет долгим, да еще и провозить деньги придется ведь контрабандой. Неизвестно, с какими неприятностями они могут столкнуться, если возьмут с собой наличные. Он даже не мог решить, должен ли он быть благодарен Чансоку или зол на друга за то, что тот так доверяет ему. Хуже того: просьба взять деньги, которые он копил годами, была настолько искренней, что отказаться было крайне сложно. И дело было по-настоящему важным. На какое-то время Сангхак потерял дар речи.
Лицо Тэхо напряглось, когда он слушал разговор между ними. Выражение его лица говорило: «Я чего-то не догоняю».
– Сукин ты сын, то есть ты поднял деньжат и решил покичиться ими перед хеном? Просишь его рискнуть жизнью, отправившись в Шанхай, чтобы ты себе на счет записал «доброе дело»? Ты в своем уме? Об этом не может быть и речи! Тебе надо – ты и разбирайся.
Тэхо был крайне взволнован и, казалось, готов в любой момент броситься на Чансока.
– И почему же, интересно, это надо мне?
– Я говорю так потому, что ты утверждаешь, будто хен Сангхак обязан это делать, – с серьезным видом припечатал Тэхо.
Чансок опустошил свой стакан, не сказав ни слова. Он даже не ответил Тэхо, но повторил, что передаст деньги фонду только при условии, что их отвезет Сангхак.
– А кому мне еще довериться в этом хаосе? Если ты не примешь мое предложение, я не смогу передать эти средства фонду.
С этими словами Чансок попытался встать, но Сангхак заставил его сесть обратно:
– Подожди-ка. Все мы здесь платим свои кровно заработанные. Я думаю, что мне стоит согласиться взять на себя эту миссию. Разве это не мужской поступок? – прибавил Сангхак решительно.
Он увидел в этом еще и повод ослабить, наконец, неприятное напряжение между ними с Чансоком. Вместо того чтобы до конца дней пробыть обычным сборщиком сахарного тростника, он мог поработать на благо своей страны на континенте. Это тоже можно было назвать поступком настоящего мужчины. Только если он не вернется живым, каково будет без него Канхи? Сангхака растревожила эта мысль, но он попытался убедить себя не забегать вперед.
– Если ты пообещаешь отвезти эти деньги, я с легким сердцем передам их тебе.
Чансок заговорил твердо, словно вбивая гвоздь. Сангхак кивнул в ответ. По его лицу было видно, что он принял решение. Наблюдая за ними, Тэхо опустошал стакан за стаканом. Он злился, потому что никак не мог этого понять.
Невестка Чхве Киуна, госпожа Квак, которая недавно приехала с их общей родины, произнесла особую речь в церкви «Лагеря девять». Все рассказы и новости о жизни в Корее были страшными и трагичными. Люди отложили все дела и собрались в церкви, чтобы услышать о том, что происходит в их родной стране сейчас. Госпожа Квак остановилась на Пхова, где жили ее родственники. На обратном пути она собиралась заехать в Сан-Франциско, где учился ее будущий муж. Он попросил ее подготовить спич и рассказать соотечественникам последние новости во что бы то ни стало.
– Это было потрясающе. Столько людей вышло на улицы с лозунгами «Ура! Да здравствует независимая Корея!». Люди по всей стране выходили на эти митинги.
Госпожа Квак, которая до сих пор молодо выглядела из-за короткой стрижки, продолжила тихо говорить. За подол ее юбки испуганно держалась ее трехлетняя дочь. Голос женщины слегка дрожал от жара и волнения. Люди слушали, не издавая ни звука.
– Все, включая детей и взрослых, вышли на улицы. Понятия не имею, откуда они взяли столько корейских флагов. Третье марта стало днем похорон императора Коджона[16]. С тех пор движение за независимость охватило всю страну.
16
Коджон (8 сентября 1852, Чонногу – 21 января 1919, Токсугун) – двадцать шестой король династии Чосон (1863–1897) и первый император Корейской империи (1897–1907). Фактически не правил самостоятельно, был лишь номинальным монархом во время оккупации Кореи Японией.