– Сок нони такой горький и противный и пахнет, как будто кого-то вырвало, поэтому его, должно быть, трудно пить. В конце концов та женщина бросилась в море и умерла.
Единственный оставшийся глаз Донпхаля ярко сверкнул, как будто он говорил о чем-то, что произошло только вчера.
– В то время мне было больно просто быть живым. До того, как мое тело приняло такой уродливый вид, какой красивой и мягкой, должно быть, была моя кожа. Мужчины даже поглядывали на меня как на женщину.
– Фу, какая мерзость…
Чансок оборвал Донпхаля, поскольку мог предположить, что услышит дальше. А слышать этого он не хотел. Его собственная история достаточно мучительна, чтобы еще нагружаться чужими страданиями.
– Так ты говоришь, что теперь тебе лучше? – он попробовал сменить тему.
– В то время не было ни лекарств, ни врачей… Сейчас я регулярно прохожу осмотры и получаю необходимое лечение. А тогда это место было поистине островом смерти. У меня не оставалось выбора, кроме как как-то выживать. Старый японец, которого я здесь встретил, был добр ко мне. Когда старик умер, я похоронил его. Задумываясь об этом сейчас, я прихожу к выводу, что причина, по которой этот человек был ласков со мной, вероятно, заключалась в том, что он хотел, чтобы хоть кто-то смог провести погребение по-человечески. Мне так кажется. Наверное, поэтому я так обрадовался, когда встретил тебя.
Чансок подумал, что никак не сможет разделить отношение Донпхаля к смерти, будучи еще живым.
Калопапа была местом, где смерть предшествовала жизни. И счастлив оказывался тот, кто принимал реальность достаточно быстро. Истории, услышанные Чансоком, несли простое послание: не питай ложных надежд. Самым большим желанием местных жителей было, чтобы кто-то позаботился о них после смерти. Возможно, настанет день, когда это станет и желанием самого Чансока.
Он был очень удивлен, узнав от Донпхаля, что около десяти лет назад сюда приехал кореец. Он не ожидал встретить здесь соотечественников, но ему было странным образом приятно узнать, что он третий по счету кореец, очутившийся в Калопапа.
– Ему было всего семнадцать лет, когда он прибыл сюда. Как же он был напуган… Я был с ним добр, как тот старый японец со мной. А парень умер первым. Все было напрасно. Он так сильно кашлял, что незадолго до смерти его даже рвало кровью. Я узнал об этом только через два дня после его смерти. Как он хотел, я выгравировал на надгробии имя, дату рождения и слова «рожденный в Чосоне» на корейском языке – он все это для меня написал. Его могила все еще здесь, на заднем дворе церкви. Хочешь сходить посмотреть?
Донпхаль медленно встал на ноги, видимо устав от того, что столько говорил.
– В следующий раз.
Чансок совсем не хотел видеть могилу мальчика, который приехал сюда, в это место, и умер в возрасте семнадцати лет. Он не в силах сейчас еще кого-то жалеть – ему самому пригодилось бы немного утешения. Радость Чансока от встречи с корейцем внезапно исчезла, и ему пришла в голову мысль, что он столкнулся с этим стариком к несчастью.
– Когда отец Демиан приехал и остался с нами, я действительно почувствовал, что я все еще живой человек. Вон та церковь, видишь?
Загорелая рука Донпхаля указывала на небольшое здание, аккуратно выкрашенное в белый цвет. Чансок как-то даже заходил внутрь.
– Мы построили его своими руками. Своими искореженными руками, понимаешь? Так мы облегчали наши страдания. Это все благодаря тому парню. Я рад, что встретил тебя. Думал, что больше никогда в жизни не увижу лица соотечественника…
Донпхаль встал и сказал, что давно так ни с кем не разговаривал, что теперь его восторгу нет предела. Чансок долго смотрел старику в спину. Его мутило при мысли о том, что ему самому суждено выглядеть в будущем так же.
Чансок не боялся смерти, но его страшили этапы медленного, но верного приближения к ней. При этой мысли перед ним возникло лицо дочери Джуди. Сейчас Чансок сожалел о том, что вечно был занят и не мог лишний раз обнять ее. Он спрятал голову между коленей. Впереди была пустота.
Возвращение Сунре
Маленькие красные и синие угольки медленно падали на землю. Они были легкими, словно снежинки, и прекрасны, как дождь из цветов. Это можно было бы назвать пиршеством огня. Сунре изо всех сил старалась не упускать из виду искры, хотя то, что разворачивалось перед ее глазами, было не более чем иллюзией.
– Пéле [20], Богиня моя, защитница! – бормотала Сунре, концентрируясь изо всех сил.