Я улыбаюсь.
– Немного, – признаюсь.
– Хорошо, – говорит Тесс. – Ну, мы в этом деле вместе, так что начну без прелюдий. Я лишь хотела сказать, я ощущаю, что между нами происходит что-то странное, но так как мы вместе работаем и после открытия будем постоянно видеться, что бы ни случилось до моего переезда сюда, ты не делала мне ничего плохого, понимаешь? И хотя… – Она снова замолкает и морщит нос. – Надеюсь, у тебя ко мне такое же отношение.
Сейчас я чувствую себя невероятно благодарной и неожиданно выросшей на пять сантиметров.
– Я думала, ты меня ненавидишь, – выпаливаю я и смотрю на нее, моргая под ярким освещением служебного коридора. – В смысле, из-за…
– Я читала книгу, – признается Тесс. – И я имею в виду, Патрик рассказал мне…
Я перебиваю ее кивком.
– Да…
– Но я точно не ненавижу тебя. Честно говоря, я немного тебя боялась.
– Серьезно? – Не верю своим ушам. – Почему? У меня нет друзей! Ты разве не заметила, что у меня нет друзей?
– У тебя есть Гейб, – отмечает Тесс. А потом как будто понимает, что использовала не самый лучший пример. – И ты любимица Пенн. Просто, не знаю, ты уже давно знаешь этих парней, Имоджен…
– Все совсем не так. – Я качаю головой. – Как бы раньше ни было, сейчас все совсем не так.
– Ну, неважно. – Тесс улыбается, затем доедает персик и кидает косточку в мусорную корзину. – Значит, у нас все хорошо? Я не хотела все чертово лето заниматься такой ерундой, как в «Дрянных девчонках», я так никогда не поступаю. У нас все хорошо?
– Все хорошо, – говорю ей и искренне улыбаюсь. Даже если Патрик будет ненавидеть меня до конца жизни, я рада, что у него есть Тесс. – Да, у нас все хорошо.
День 19
В столетнем театре Силвертона устраивают «Лето Спилберга», и ухмылка Гейба на падающем с козырька свету кажется яркой и кривоватой.
– О, я тебе кое-что принес, – говорит он, пока мы идем по парковке, роется в кармане шортов и достает пластмассовые очки с приделанными к ним носом и пушистыми синтетическими усами. – Чтобы не обнаружили.
Я громко смеюсь, когда мы заходим в лобби, и забираю их. Кончики его пальцев касаются моих.
– А ты смешной, – говорю ему. – Теперь меня никто не заметит.
– Никто. – Гейб усмехается и тянется за кошельком, когда мы подходим к кассе. – Я заплачу, – легко произносит он и отмахивается от моей попытки заплатить.
– Уверен? – спрашиваю я, повесив маскировку на ворот футболки. До этого момента мы платили каждый за себя, даже когда делали что-то вместе – обедали в «У Банчи» или ели хот-доги в первый вечер. И я не понимаю, что стоит за сменой правил. Это не свидание, твердила я себе во время подготовки к вечеру, но нанесла за уши каплю ванильных духов и накрасила глаза.
Гейб позволяет мне заплатить за попкорн, и мы устраиваемся на потрепанные красные сиденья, с краев которых свисают малиновые нитки. В прохладном воздухе пахнет прогорклым маслом и солью. Театр старый, и ряды жмутся друг к другу: колено Гейба упирается в спинку кресла перед ним, и сидящая там девушка разворачивается и бросает на него неодобрительный взгляд, но потом понимает, какой он симпатичный, и улыбается.
Гейб смущенно качает головой.
– Смотри, я как чертов Андре Гигант, – бормочет он мне и тихонько фыркает. – Знаешь, сколько прошлой зимой меня просили отойти назад в баре Индианы? Там проходила вечеринка в честь «Игры престолов», и я заслонял драконов.
Я смеюсь.
– Жизнь – тяжелая штука, – говорю ему, и он специально хмурится и притворяется, словно не знает, что делать с локтями. Все это смотрится глуповато, с такой его стороной я не была знакома: я все время приравнивала его к Джо Кулу[2], а не к застенчивому и неуверенному в чем-то человеку.
– Это свидание? – выпаливаю я, когда тухнет свет, и щурюсь, чтобы понаблюдать за выражением его лица. Он удивлен. – В смысле, прямо сейчас? Ты и я?
– Я не знаю, Молли Барлоу, – отвечает он и качает головой, словно считает меня головоломкой. – А ты этого хочешь?
Хочу ли я этого?
– Я… – тоже не знаю, почти говорю ему, но тут свет выключается полностью, и звучит знакомая старая музыка. Гейб тянется к моей руке в темноте. И вместо того, чтобы перевернуть ее, потирает кончиком указательного пальца внутреннюю часть моего запястья и точку пульса. В итоге каждый нерв моего тела сосредотачивается в этом самом месте, словно от обезболивающего крема, которым тренер заставлял нас мазать колени после тренировки по бегу. Это Гейб. Это Гейб, и я уверена, что это свидание – мне нравится, что это оно, нравится неясное внутреннее чувство, которое испытываю с ним наедине, хотя театр заполнен больше чем наполовину. Такое впечатление, что это преступно, и если кто-то увидит, нас отправят в наручниках в тюрьму. А еще приятно, легко и правильно.